Об анархизме :: Против анархо-коммунистов

ВТО
Анархо-коммунизм: корень или сорняк?
Будни анархического общества
Крупный капитал
Эволюционизм
Аксиоматика анархизма
Экономическая основа анархизма
Справедливость
Справедливость глобализации
Библейское государство анархизма

ВТО

01

Нередко в дискуссии смешиваются различные объекты, порождая ошибочные представления о якобы их связи. Так, ТНК – обычный субъект экономики. ВТО – обычный субъект политики. Их смешение приводит к выводу о странном «экономическом империализме». ТНК столетия существовали без ВТО[1]; они получили широкое распространение, по меньшей мере, с 19-го века, когда железнодорожное и паровое сообщение резко удешевило транспортировку. В свою очередь, ВТО действовал бы эффективнее в отсутствие ТНК, которые, как любые крупные субъекты, неизбежно вносят искажения в экономику; другое дело, что эти искажения меньше, чем возникли бы в результате запрещения или регулирования ТНК.

02

Нередко под ТНК ошибочно понимают просто крупные корпорации, поставляющие свою продукцию по всему миру. Сами ТНК настолько различаются, что смешение их под одним ярлыком делает любой анализ невозможным. Зарубежные филиалы ТНК занимаются настолько разными видами деятельности, как внешняя торговля, иностранное инвестирование, представительство и т.д., каждый из которых совершенно по-разному влияет на экономику и политику страны пребывания.

03

Отношение к ТНК страдает во многом из-за того, что они воспринимаются как неодушевленные монстры, действующие против людей. На самом деле, они вполне «одушевлены», поскольку принадлежат миллионам акционеров, в чьих интересах и должны действовать. К тому же, «неодушевленность» партнеров давно стала привычной в современном мире юридических лиц, электронной почты, и надувных женщин. ТНК не являются исключениями. Они не действуют против людей, но, напротив, ищут максимально выгодные формы глобальной кооперации: с наиболее нуждающимися в них потребителями (готовыми платить более высокие цены), работниками (согласными работать за меньшую зарплату), правительствами (предлагающими наименьшее регулирование).

04

Предлагаемые взамен ВТО формы самоорганизации - гораздо хуже. В идеале, свободные, разумные, независимые граждане разных стран могли бы объединиться, требуя открытия границ. На практике, их интересы различны, и до сих пор такого эффективного объединения не было создано. В то же время, группы с общими интересами, например, сталелитейные предприятия, насчитывающие сравнительно небольшое число членов и хорошо финансируемые, активно воздействуют на правительства – в своих целях. Их задачей является не создание свободного рынка, полезного для всех, но получение льгот и монополий для своих участников: путем добровольного ограничения экспорта, квотирования, введения абсурдных требований в области стандартизации, антидемпинговой политики.

05

Производители могут объединиться, потому что их сравнительно немного – обычно лишь несколько крупных компаний. В противоположность им, потребители разрозненны. Даже когда потребители объединяются для борьбы с различными формами монополизации – т.е., за свободный рынок – их усилия оказываются распыленными, и производителям обычно удается отстоять протекционистские меры в интересующей их узкой области. Глобализация резко меняет эту удручающую картину. Производителей становится слишком много, чтобы они могли между собой договориться. У них слишком разное национальное законодательство, слишком разные интересы и условия производства. Точно так же, как развитие транспорта в масштабах одного государства уничтожило местечковые монополии, так и глобализация уничтожает национальные монопольные союзы. Глобализация постепенно уничтожает возможности лоббирования: другие страны станут возражать против субсидий и таможенных тарифов. Одно дело – пытаться объяснить европейским потребителям, что они ежегодно платят сотни миллиардов евро своим фермерам, которые превратились в привилегированный класс; потребителям не до этого. Совсем другое дело, когда функцию выполняет чужое правительство – американское, в данном случае. По замечательному свойству рынка, иностранные производители и их представители (в т.ч. сейчас – государство), преследуя свои интересы открытия рынков, действуют на пользу местных потребителей, уничтожая местные монополии и снижая цены. Глобализация обеспечивает эффективный контроль над искажениями рынка государственным регулированием и монополиями.

06

Плохо обстоит дело и с профсоюзами – максимально антикапиталистическими организациями, какие можно представить. Это монопольные, картелизированные институты, стремящиеся агрессией и шантажом насадить идеалы справедливого социалистического распределения. Справедливого, конечно, только с точки зрения их членов; на самом деле, профсоюзы всегда действуют вопреки интересам общества в целом, поскольку искусственное повышение зарплат (в т.ч. путем установления минимальной зарплаты) вызывает диспропорциональный рост стоимости товаров и раскручивает инфляционную спираль. Профсоюзы делают то, что запрещено в каждой стране: создают монополии, запрещая трудоустройство нечленов профсоюза. Ограничив, таким способом, предложение рабочей силы в данной индустрии, они получают возможность путем шантажа требовать повышения зарплаты. Но эффективность их шантажа основана на том, что другие рабочие оказываются лишенными трудоустройства. Это происходит по двум причинам. Как уже упоминалось, профсоюзы искусственно (насильно) ограничивают приток рабочих в высокооплачиваемую (в результате «профсоюзной борьбы» зарплата в ней оказывается выше обычной) отрасль. Кроме того, рост зарплаты означает рост цен, сокращение спроса на производимые этой отраслью товары и, в итоге, уменьшение числа рабочих мест, а обычно – и загнивание отрасли, утратившей естественную конкурентоспособность. Профсоюзы, фактически, представляют собой картели: монопольные соглашение с целью установления фиксированной, завышенной цены на труд. Важно, что это происходит не за счет работодателей что тоже было бы неприемлемо), а за счет потребителей (которые платят больше за товары) и других рабочих (лишенных доступа в такую отрасль). Причем, вследствие неэффективности профсоюзного лоббирования, доход членов профсоюза увеличивается гораздо меньше, чем увеличиваются расходы общества в целом. Эффект деятельности профсоюзов резко отрицательный. Когда-то они были нужны в качестве противовеса, чтобы исправить искажения полуфеодального капитализма. Они давно пережили себя, и за время своего существования принесли больше вреда, чем пользы: не просто абстрактным потребителям, а тем же самым работникам, которые, выйдя за ворота фабрики, вынуждены покупать товары, произведенные ими и их профсоюзными коллегами в других отраслях  по завышенным ценам. Они не могут действовать цивилизованными методами: вести переговоры с целью достижения добровольного соглашения, - и традиционно прибегают к насилию и шантажу. Они не могут существовать без насилия, т.к. иначе предприниматель, столкнувшись с их угрозами, просто нанял бы других работников. Профсоюзы стали базой для криминальных групп и не уважают договор (между рабочими и предпринимателями), на котором зиждется свободное общество. Профсоюзы сохранились только в монополизированных и лоббируемых отраслях – т.е., таких, которые существуют за счет ограбления потребителей, в которых не действуют рыночные механизмы. Представьте себе, что местный магазин насильственно принуждает покупать у него товары по завышенным ценам; запрещает открывать рядом другие магазины; договаривается с магазинами в других районах, чтобы они не продавали дешевле. Именно так действуют профсоюзы.

Анархо-коммунизм: корень или сорняк?

07

Опыт продемонстрировал беспочвенность рассуждений социалистов об обострении классовой борьбы. В реальности, люди преследуют свои интересы. Для этого они кооперируются с одними против других. Нет ни постоянных врагов, ни постоянных союзников. В неэффективной экономике, когда узким местом является доступ к капиталу, и предприниматели имеют возможность получать необычно высокую прибыль, в то де время предлагая необычно низкую зарплату, рабочие объединяются для борьбы против капиталистов. В период депрессии, когда прибыль предпринимателей некуда ужимать, рабочие борются между собой за доступ к ограниченному числу рабочих мест. В эффективной экономике, они объединяются с предпринимателями для борьбы с рабочими и предпринимателями конкурирующих фабрик. Как всегда происходит в экономике, движимой собственными интересами участников, объектом давления становятся те участки, на которых доход необычно высок. В современной экономике, это правило выливается в совместные действия предпринимателей и рабочих по лоббированию правительства, которое при социал-демократии стало основным источником потенциально перераспределяемого дохода.

08

Собственный интерес порождает союзы, которые казались бы невозможными. Американские работники отделений японских брокерских компаний и гонконгских банков в США, патриотичные у себя дома до степени вывешивания национального флага, на работе эффективно борются против основы современной американской экономики – местных банков, брокерских компаний, крупных корпораций на грани банкротства. Личный интерес оказывается выше не только классового, но и национального. Конечно, все это до определенного предела, пока не ощущается серьезного конфликта. Наверняка американцы бы так не поступали, находись они в состоянии войны с Японией. Но границы очень размыты: египетские бедняки, работающие в индустрии туризма, ненавидят террористов, мешающих их бизнесу, хотя по-прежнему враждебно относятся к США, т.е., сочувствуют стратегическим целям боевиков.

09

Столкнувшись с явной нереализуемостью своих целей, коммунисты одели маску романтиков. Теперь они утверждают, что их идеология рассчитана на сознательных людей, каковыми человечество станет в будущем. Имея опыт коммунистического прошлого, можно предположить, что это будет за сознательность: люди не будут требовать от правительства изобретать обвинения в измене, а будут сами отправляться в концентрационные лагеря для строительства бессмысленных каналов и поворота рек. Или сами будут поручать мерзким бюрократам определять их нищенскую зарплату за работу на общественных фабриках. Можно, конечно, себе представить счастливых особей, радостно трудящихся для общественного блага; однако, пожалуй, пропаганды для этого будет недостаточно – придется прибегнуть к гипнозу. Сегодня проблема заключается в том, что каждый не может получить от общества то, чего он хочет. У него есть три варианта: в коммунистическом мире соглашаться на то, что ему назначат вышестоящие бюрократы (но это противоречит природе человека), лоббировать бюрократов в своих интересов (как он вскоре обнаружит, эту лучше, чем работать), или работать на себя, а не на общество (так он все равно не будет получать, сколько хочет, но, по меньшей мере, никто не будет отбирать у него его продукт). Как легко видеть отсюда, к коммунизму оказываются склонны те люди, которые рассчитывают получать больше при государственном распределении, чем, если будут распоряжаться собственным продуктом труда, зарплатой. Т.е., те, чья квалификация или желание трудиться – ниже среднего. В роботизированном будущем, когда необходимость в труде отпадет, человек будет не против получать блага от государства, однако будет утрачена важнейшая для коммунистов составляющая – мифическое желание трудиться для общества. При гарантированном обеспечении потребностей, усилия человека будут направлены не на то, чтобы больше заработать, а на то, чтобы меньше работать. В отличие от этого «светлого мира теней», анархизм предлагает противоположную систему: получай все, что сможешь произвести своим трудом; если ты не производишь конечного продукта, получай все, о чем сможешь договориться в обмен на свой труд; у тебя есть моральная обязанность заботиться о тех, кто не по своей воле оказался в бедности. Вероятно, большинство коммунистов не задумывается над этими проблемами устройства их общества, подобно тому, как большинство христиан не задумывается о реальном состоянии дел в рае или аде. Ощущая недостижимость декларированной цели, они сосредоточивают свое внимание на промежуточном этапе, как делить производимый продукт сейчас. Но без детального определения цели любые средства становятся произволом. Эти средства заведомо не ведут к идеальной (недостижимой) цели, и коммунистическая идеология превращается в намеренный обман. Рядовые последователи еще могут заблуждаться на этот счет, но те, кто постоянно участвует в дискуссиях, не может не видеть пропасть между декларируемыми намерениями и реалиями. Поэтому лидеры левых, зачастую, или полные идиоты, не в состоянии анализировать, или гнусные адепты произвола под маской установления справедливости.

10

Занимаясь софизмом, коммунисты утверждают, что принуждение является элементом любого общества, даже свободного. Они имеют в виду принуждение обстоятельств, как, например, необходимость работать для поддержания существования. Следуя их логике, зима также является формой насилия, заставляя нас одевать валенки. Анархисты не сетуют на естественное состояние вещей; они возражают против одушевленного, намеренного принуждения: монархом, бюрократом или большинством.

11

Пытаясь разводнить и, в итоге, дискредитировать идею свободы, коммунисты отождествляют незаконное принуждение, реализуемое на свободном рынке, с нерегулируемой экономикой вообще. Типичным примером является местная монополия, навязывающая условия потребителям. Однако легко видеть, что монополия существует, только пока она приемлема для потребителей. Как только ее рентабельность станет необычно высокой, или возникнет ситуация, когда потребители будут рады сменить поставщика, немедленно появятся конкуренты, предлагая лучшие условия и более низкие цены. Монополия может удерживаться только за счет государственного принуждения. И, конечно, крайней формой монополии является социалистическое общество, владеющее почти всеми средствами производства и не испытывающее ограничений в завышении цен или ухудшении качества товара.

12

Сравнительно свежая претензия коммунистов заключается в отождествлении принуждения и навязывания товара путем рекламы. Но ведь никто же не запрещает жениться человеку, если он ослеплен чувствами и не может трезво оценить недостатки своего партнера. Та же логика применима и к рекламе. Как бы ни было навязано мнение человека, это его собственное мнение. Недобросовестная же реклама должна наказываться, как обычный обман. На самом деле, в свободном обществе ложную рекламу будет гораздо легче прекратить, поскольку судьи будут руководствоваться здравым смыслом, а не пытаться пресечь лазейки в законодательстве, используемые рекламодателями. Некорректно и утверждение, что реклама создает искусственный спрос на ненужные товары. Если человек эти товары использует, то они по определению ему нужны. Конечно, он мог бы обойтись и без них – но он может обойтись и вообще без промышленной продукции, вернувшись в каменный век; поэтому категория необходимости здесь не применима.

13

Особенно важными были бы претензии к политической рекламе – если бы они были правомерными. Но в свободном капиталистическом обществе нет приписываемого ему «промывания мозгов». В любом газетном ларьке, в любом книжном магазине имеются издания, поддерживающие самые разные точки зрения; нет ни одной запрещенной. Именно свободный рынок обеспечивает это разнообразие: новые взгляды, как новые товары, обеспечивают конкурентное преимущество. Издатель заинтересован в новых авторах так же, как производитель заинтересован в новых товарах. Другое дело, что крупнейшие издательства, ориентированные на массового читателя, а не на ниши, предпочитают авторов с популярными взглядами. Но и среди этих авторов присутствует огромное разнообразие мнений.

14

Социализм разрушает мораль общество, а не формирует ее, как утверждают его адепты. Человек не становится моральным, делая добро по принуждению. Анархизм, напротив, возвращает ему ответственность, и уже в силу этой ответственности перед ближними, по собственному желанию, человек начинает творить добро. Сама социалистическая идея распределения добра через бюрократию, наиболее коррумпированный слой общества, абсурдна. Стремясь обосновать свое существование и расширение, бюрократия будет подавлять хорошее в человеке; добрые стремления (по крайней мере, в материальной сфере) в нем будут атрофироваться за ненадобностью. А если добровольные добрые устремления будут все еще нужны, то в чем же польза социализма; получается, он не выполнил обещаний обеспечить каждому более или менее равное существование.

15

Невозможность своим трудом обеспечить себе независимое существование, необходимость для удовлетворения своих потребностей отправляться на поклон к бюрократу, тотальная зависимость от государства, распоряжающегося зарплатой, орудиями труда, даже жизнью человека посредством разнообразного регулирования, разрушает мораль. Утрачивая самодостаточность, личность перестает быть целью в себе, становится винтиком общества, одним из принадлежащих государству средств производства.

16

Анархо-коммунисты пытаются представить дело так, что в их обществе не будет бюрократии. Вначале трудно понять, что они имеют в виду, поскольку кто-то же должен управлять общественными средствами производства и распределять обобществленный продукт. Предлагаемый ими трюк примитивен: путем постоянной ротации исключить возникновение класса бюрократии. Допустим, это удалось – хотя, как показывает исторический опыт, существует огромное давление со стороны тех, кто занимает офисы, в пользу увеличения продолжительности срока службы. Но для человека совершенно безразлично, зависит ли он в удовлетворении своих потребностей от конкретного чиновника Сидорова или от текущего обитателя кабинета №225. Скорее, он даже предпочтет знать местного бюрократа, и иметь дело постоянно с одним и тем же – все же, устанавливаются какие-то человеческие отношение, немного сглаживающие канцелярскую рутину. Вопрос даже не столько в том, кто будет выписывать бумажку – такую работу могут выполнять компьютеры, - а кто будет формировать принципы распределения: сколько профессору, сколько – уборщице. Бюрократия просто противна; настоящая проблема заключается в навязывании самой крикливой группой своего представления о справедливости всем людям. Представить же себе ротацию бюрократов-управленцев в современном технологическом производстве – вообще невозможно, это абсурд о кухарке, управляющей государством.

17

Осуществленная анархо-индивидуалистами подмена свободы эгоизмом, несомненно, многих отпугнула от анархизма, толкнув их в объятия социалистов. Несомненно, у человека есть другие ценности, кроме «я»; ему свойственно сочувствие. Свободный человек – не эгоист, он ответственен, поскольку знает, что его ближним не на кого полагаться, кроме таких же людей, как они сами. Он не может реализовывать свои интересы, если это нарушает свободу других. Растворение государства в эгоизме – не идеология свободы.

18

Вообще, вопрос эгоизма и альтруизма не имеет прямого отношения к анархии. Человек д.б. свободен выбрать любой моральный путь, не впадая в принуждение других. Эгоизм и альтруизм – два полюса, психически здоровый человек находится между ними, соотнося интересы свои и общества, а не впадая в одну из крайностей. Социалисты же приписывают нам не индивидуалистический, а эгоистический анархизм, точнее – односторонне описание анархического общества, населенного ненатуральными моральными уродами – эгоистами.

19

Пытаясь обосновать моральное превосходство своего строя, социалисты утверждают, что при капитализме люди склонны к материальному накоплению, игнорируя мораль и интересы общества. Прежде всего, вопрос о том, какая мораль предпочтительнее, выходит за рамки анархической дискуссии. Задача анархистов – освободить человека. Далее он может придерживаться любой системы ценностей, а все, в том числе и социалисты, могут его агитировать, уговаривая придерживаться тех или иных моральных принципов. Однако представляется сомнительным, что при социализме люди менее склонны к вещизму. Напротив, ограничения (на собственность) неизбежно вызывают желание (обладания). Социалистические ограничения настолько сильны и настолько противоречат природе человека, что даже последующие поколения едва ли усвоят их как привычку. Конечно, можно допустить, что иная цивилизация стремилась бы к духовным ценностям, игнорируя материальные, но практического значения эти рассуждения не имеют; современный человек неотделим от свободы владения, и ограничения этой свободы чрезвычайно ущемляют человека. Напротив, при капиталистическом строе люди воспринимают обладание как нечто само собой разумеющееся, и оно не вызывает ажиотажа. Безусловно, навязчивая реклама искусственно формирует вожделение; но, похоже, что люди почувствовавшие себя белками в колесе, постепенно вырабатывают к ней скептический иммунитет.

20

Конечно, при социализме некоторые люди сублимировали нереализуемое производственное творчество в творчество культурное, создавая произведения искусства вместо новых товаров. Но в обществе, где бюрократы определяют, какие жанры и каких авторов финансировать, подавляющее большинство неизбежно оказывается духовно обделенным, не имеющим доступа к полноценной культуре, а большинство потенциальных авторов, не имея спонсоров, не может самореализоваться. Забавно, как социалисты игнорируют эту проблему. Ведь, критикуя капиталистическое общество, они сетуют на трудность публикации своих взглядов – по чисто коммерческим соображениям. Но если даже при капиталистическом обилии спонсоров трудно пропагандировать некоторые взгляды, при едином государственном спонсоре социалистического общества неортодоксальные взгляды обречены, в лучшем случае, на циркулирование в самиздате.

21

Социалисты, с одной стороны, подчеркивают свою духовность и презрение к материальному. Такой подход им необходим, чтобы требовать от людей пренебречь своими материальными интересами и подчиниться неким духовны интересам общины. Однако, с другой стороны, их критика капитализма сводится к материальным аспектам распределения дохода. Если они настолько духовны, то не стоит обращать внимание на материальные аспекты капитализма и радоваться этому строю, поскольку политически он безупречен, обеспечивая свободу.

22

И либерализм, и социализм декларируют, что человек, как высшее существо материального мира, является целью в себе, а не средством достижения чьей-то цели. Курьезно, каждый имеет в виду свое. Социалисты – что в капиталистическом обществе один человек эксплуатируется другим, являясь средством. Либералы – что при социализме человек является средством достижения общественных интересов. Либеральная концепция лучше обоснована. Социализм не оставляет человеку выбора цели; его цель определяется обществом; он вынужден работать для исполнения очередной пятилетней программы. Капитализм, как минимум, предоставляет возможность выбора из огромного разнообразия различных форм и сфер трудоустройства. Например, он может работать самостоятельно, как сантехник или адвокат, перестав быть средством получения прибыли для других, хотя, как это неизбежно при специализации, оставаясь для потребителей средством выполнения тех или иных работ, или вообще удалиться и вести изолированное хозяйство. У большинства людей не вызывает отторжения необходимость быть средством для потребителя, служить его целям. Причина очевидна – отсутствие персонализации потребителя. Человек производящий обычно вступает с ним в контакт на достаточно короткое время, чтобы остаться к нему безразличным, и не воспринимать свою работу как служение потребителям. Но ведь именно то же самое верно для работы в крупных корпорациях. Человек не знает, на кого он работает. Он знает коллектив своих сотрудников. Соответственно, он не ощущает, что является средством получения прибыли неким работодателем. Наоборот, он выполняет свою работу, реализует свою цель вместе с коллективом. Разве не это является моральным идеалом социалистов? При свободном рынке он достигается без принуждения.

23

Важнейшим требованием коммунистов является обеспечение равенства. Но люди изначально не равны, хотя бы в своих способностях. Поэтому для обеспечения равенства социализм должен поднимать одних и принижать других. А именно: поднимать (поощрять) глупых, ленивых, невежественных и принижать (наказывать) умных, творческих, образованных. Единственное, в чем люди могут и должны быть равны – это в отсутствии ограничений. Все люди различны. Заведомо все они достигнут различных результатов. Но они будут одинаково свободными достигать эти результаты.

24

Коммунистическая доктрина не реализуема и на практике. Даже при материальном равенстве, кому-то достаточно этой суммы, для кого-то она чрезмерна, а кому-то не хватает. У мужчин и женщин традиционно разные потребности; на юге не нужна теплая одежда, а на севере – кондиционеры. Равные выплаты (натуральные выдачи) не обеспечат равного удовлетворения, а наделение бюрократов полномочиями регулировать выплаты (выдачи), чтобы обеспечить равное удовлетворение откроет дорогу величайшему произволу. Люди никогда не будут равными в аспектах, которые для многих гораздо важнее материального: в уме, красоте, удаче, умении рассказывать анекдоты и прыгать с шестом.

25

Равенство, такое радостное для коммунистов, можно увидеть и с другой стороны. Сейчас рабочий может станет хозяином, часто бывает и тем, и другим одновременно (например, акционеры). С установлением равенства, исчезнет стимул к развитию. Наступит серое искусственное однообразие, в котором руководят бюрократы.

26

Даже тоталитарные социалистические режимы не смогли организовать подобие равенства. В СССР, доход различался он нищеты в 25 руб. у колхозных пенсионеров до 600 руб. у шахтеров, люмпенского идеала. В Северной Корее, диктатор вынужден кормить армию на фоне голодающего населения. Бюрократии необходимо сформировать социальную группу, которая была бы для нее опорой. Эта группа (шахтеры, солдаты) неизбежно становится привилегированной, а привилегия одних означает ущерб для других.

27

Коммунистический идеал, когда произведенные продукты находятся в коллективной собственности членов общества, а каждый получает по своим потребностям, или, при социализме, по некоторым централизованно устанавливаемым критериям, на самом деле, представляет собой максимальное неравенство. Действительно, каждый тогда имеет одинаковую долю в общественной собственности. А получает он доход независимо ни от трудового вклада, ни от доли в имуществе.

28

Потребности всегда выше возможностей, кроме ситуации футуристической полной роботизации. Соответственно, придется произвольно определять, чьи потребности, в какой мере, удовлетворить. Потребности всех людей будут удовлетворены по-разному, в разной мере. Неудовлетворенность (даже относительная, в процентах от потребностей) неизбежно будет разной из-за невозможности здравой оценки такой максимально субъективной категории, как чужие потребности. В итоге, все зависят от произвола: не большинства даже, поскольку общее собрание не сможет постоянно рассматривать текущие потребности каждого члена, а от бюрократов. Все не просто не удовлетворены, а еще и зависят от произвола.

29

Неудовлетворенность в среднем больше, чем в рыночной экономике, ибо эффективность общего труда неизбежно ниже, плюс затраты на распределяющую бюрократию. Человек всегда стремится максимизировать соотношение доход/ усилия. Когда в социалистическом обществе доход оказывается зафиксирован или независим от усилий, для максимизации соотношения появляется стимул меньше работать, в той мере, в какой это незаметно и не повлияет на назначаемый доход.

30

Реализация политической свободы неразрывно связана с правом собственности на средства производства. Без такого имущества не удастся организовать даже выпуск оппозиционного журнала. Не владея средствами производства, человек для обеспечения своей жизнедеятельности оказывается привязанным к обществ.

31

Необходимо упомянуть о важнейшей проблеме, усиливаемой левой пропагандой общинной собственности на средства производства. Из этого лозунга вытекает общинное владение землей. Из обыкновенного, весьма распространенного имущества, земля превращается в объект особой святости. Примешав к этим квази-экономическим рассуждениям национал-патриотизм, получаем гремучую идеологическую смесь, заставляющую людей воевать из-за переноса границ, собственности на клочки земли, не имеющие к ним ни малейшего отношения.

32

Взгляды коммунистов наталкиваются и на практическую проблему. Эмпирически, все страны, пытавшиеся национализировать заводы, приходили к бедности. Этого, конечно, и следовало ожидать, т.к. рабский труд (а человек в таких странах находился в рабстве у общины, не имея собственного имущества, кроме личных вещей, и не распоряжаясь своим трудом) не может быть продуктивным в технологической экономике.

33

Обобществление (на практике, не имеет значения, только ли крупных средств производства или же всех продуктов) нередко оправдывается тем, что с ее наступлением исчезнет то большинство преступлений, которое связано с желанием чужого имущества. Прежде всего, это не так, ибо в социалистическом обществе предполагается наличие небольшой личной собственности, которая вполне может стать предметом вожделения грабителя.

34

Однако больший изъян аргумента: по этой логике, чтобы исключить преступления против жизни, нужно всех убить. Преступления против собственности происходят потому, что владельцы не хотят ее отдавать, они ее ценят. Поэтому они за частную собственность. Отмена частной собственности, с их точки зрения, строго эквивалентна преступлению, ограблению. Т.е., преступление предлагается заменить таким же преступлением.

35

Хотя уже не модно высказывать этот аргумент, унаследованный социалистами от Маркса, многие по-прежнему склонны к луддистской[2] критике машин. Обеспечивая специализацию, машины, как считали ранние социалисты, превращают рабочего в идиота. Отсюда проистекают патриархальные требования возврата к кустарному производству и стремление ограничить крупный капитал. Напротив, специализации позволила достичь невиданных вершин. Детали космической ракеты, произведенные на сотнях предприятий и десятках тысяч станков, являются произведением искусства. Ракету не удалось бы собрать бригаде кустарей. Многие операторские работы, конечно, монотонны и примитивны, но и веретено, инструмент коттеджной ткацкой индустрии, не требовал от пользователя семи пядей во лбу. Ненависть к машинам – обычное проявление противодействия со стороны менее интеллектуальной части общества всему новому и непонятному.

36

Левые успешно привлекают на свою сторону гуманитариев, для которых якобы не найдется спроса в условиях свободного рынка. Но как же тогда развивалась цивилизация до появления социалистов? Гуманитарии традиционно существовали за счет спонсоров – как раз тех богатых, имеющих значительные свободные финансовые ресурсы и могущих позволить себе с этими ресурсами экспериментировать, от которых социалисты хотят избавиться. Напротив, финансируемая государством наука неизбежно вырождается, поскольку оплачиваются только направления, соответствующие взглядам бюрократов. Этот процесс был отлично виден в СССР, где генетики и импрессионисты не могли обеспечить себе существования. Новые направления и авторы практически не могут рассчитывать на содействие со стороны государства. Финансируемые, а тем более – организуемые государством исследования потрясающе неэффективны, как видно из фантастических затрат на космические и военные программы. .

37

Помимо спонсоров, свободная экономика предлагает еще один существенный источник финансирования – публикации. Коммерческие издательства, преследующие собственную выгоду, всячески заинтересованы в популяризации новых идей; они готовы инвестировать в написание новых книг в надежде, что они будут продаваться массово или, если среди ограниченной аудитории, то по высоким ценам, как обстоит дело со справочниками и академическими изданиями. Нетрудно убедиться, что разнообразие направлений науки и искусства, число авторов много выше в странах с рыночной экономикой, чем обстояло дело в соцстранах.

38

Зависимость от государства разрушает мораль гуманитариев. В драке за доступ к кормушке, они становятся склочными и стремятся унизить конкурентов. Несомненно и то, что многие из сверх всякой меры расплодившихся гуманитариев цепляются за государственное финансирование, понимая бесполезность своего труда, отсутствие спроса на него. Государство, конечно, не является их читателем; у них вообще нет читателей, их пыльные диссертации гниют в архивах невостребованными; для них достаточно, чтобы государство было их почитателем, в смысле – заказчиком.

39

По мнению левых, либерализм является идеологией то ли людей успешных вообще, то ли конкретно привилегированных классов. Однако либерализм как раз и отрицает те привилегированные группы, которые расплодились при социалистическом меркантилизме. Например, американские сталевары, пользовавшиеся меркантилистской тарифной защитой, введенной в социалистических целях поддержки местных рабочих, не выдержали конкуренции при либерализации рынка. От снятия таможенных ограничений выиграли потребители в целом, получившие возможность значительно дешевле покупать множество товаров, изготовленных с использованием стали. Либерализация улучшает положение всех непривилегированных производителей и потребителей. Товары становятся дешевле в результате конкуренции, а доходы растут в результате несдерживаемой специализации; ВВП растет вследствие повышения эффективности экономики. Миллионы предпринимателей, сотни миллионов рабочих и акционеров, участвующих в международной торговле – это также больше, чем м.б. названо привилегированным классом.

40

Вопреки своим обычным лозунгам, социализм, как любой протекционизм, несовместим с интернационализмом. Пытаясь улучшить положение местных рабочих, социалисты неизбежно защищают их от импортной конкуренции, вводя таможенные тарифы. Конечно, это повышает цены для потребителей, но о них заботиться никто не обещал. То, что рабочие и потребители – одни и те же люди, конечно, очевидно, однако, выбирая из двух зайцев, социалистическое государство преследует не понижение цен, а повышение зарплаты, раскручивая инфляционную спираль и консервируя неэффективную, защищенную от внешней конкуренции экономику.

41

Попытка проявить интернационализм в социалистическом государстве вылилась бы в необходимости повышения зарплат иностранных рабочих. Поскольку местное правительство не может заставить иностранных капиталистов поделиться с рабочими, как оно это сделало у себя дома, единственным средством повышения иностранных зарплат является дотирование импорта: напрямую субсидиями или через занижение курса местной валюты. Поскольку такая меры будет заведомо неприемлема для местных рабочих (потребителей), она не реализуема.

42

Не случайно социалисты, антиглобалисты и правые националисты участвуют в одних акциях. У них общие источники финансирования - лоббистские организации местных отраслей, опасающихся международной конкуренции, в т.ч., профсоюзы.

43

В своей риторике, социалисты любят ссылаться на то, что интересы личности должны подчиняться интересам общества. Однако последнее, будучи неодушевленной абстракцией, не имеет собственных интересов; нет у него и неких метафизических трансцендентных ценностей. Мораль общества существует лишь постольку, поскольку ее принимают индивидууму – поскольку она соответствует их морали, совпадает с ней. Приписав обществу поведение и черты, отсутствующие у индивидуумов, мы вынуждены будем предположить за ним некий групповой синергетический разум. Коллективное бессознательное вполне доступно человеческому анализу. Здесь речь о фантастическом коллективном разуме. В отсутствие общества как самостоятельной разумной сущности с собственными ценностями, если от принуждения страдает каждая личность, то и сумма будет страданием общества.

44

В материальной аналогии, кажется, что результат независимых усилий множества людей в рыночной экономике превосходит узкие планы каждого из них. Но нет: результат работы «невидимой руки» правильнее сравнить с векторной суммой отдельных усилий, умноженных на коэффициент взаимодействия индивидуумов. Результат может быть неожиданным, но он не выходит за рамки деятельности отдельных участников рынка, вызван ими. Точно так же, мораль общества не выходит за пределы морали каждого человека. Можно предположить, что люди просто не понимают своих настоящих ценностей – но тогда социалисты должно разъяснять, а не навязывать. Институты, созданные для блага общества, должны быть, как минимум, созданы в порядке свободного волеизъявления всех его членов.

45

Эмпирически маловероятно, чтобы, все люди или, по крайней мере, их число, достаточное для обеспечения производственной специализации, внезапно стали альтруистами, добровольно отказывающимися от собственных интересов в пользу общества. Поскольку альтруизм, как и эгоизм, и ненависть, является крайним проявлением человеческой натуры, такое общество, как и любое большое собрание сторонников крайних, а не сбалансированных, взглядов, было бы примером морального уродства. Может быть привлекательна община из нескольких единомышленников, даже если они придерживаются самых крайних взглядов; но в обществе насаждение радикальных взглядов будет неизбежно связано с принуждением или лицемерием. Не может быть этичным поведение человека, разумного существа, отказавшегося от собственной воли в пользу подчинения обществу, неодушевленному абстрактному монстру, от лица которого распоряжаются бюрократы.

46

На самом деле, интерес общества заключается в реализации интересов его членов. Оптимальный способ достижения этого результата – отсутствие вмешательства. Этот факт хорошо иллюстрируется на примере броуновского движения. В нашей аналогии, каждая молекула стремится обрести максимальную скорость, что является ее наивысшим достижением. Если в замкнутой системе мы начнем ускорять некоторые молекулы (например, дотировать неимущих) то, в силу энтропии, система в среднем замедлится. Чем больше мы будем ускорять некоторых (искусственно помогая им реализовать свой интерес), тем больше будет замедляться система в целом. Насколько замедление многих будет опережать ускорение некоторых, зависит от кпд усилий. Учитывая, что бюрократическое регулирование имеет на редкость низкий кпд, попытки улучшить положение некоторых (предположительно, реализуя общественный интерес) очень сильно ухудшают положение общества в целом. Если нас интересует равенство, то оно будет достигнуто только при абсолютном нуле. Интересно, что оптимальный способ выравнивания скоростей – предоставить систему самой себе, прекратить воздействие на нее (регулирование). Тогда быстрые молекулы, сталкиваясь с медленными, будут передавать им часть своей кинетической энергии в процессе, несомненно, напоминающем благотворительность. В важнейшем отличии от замкнутой системы газа, общество производит новый продукт, удивительным образом используя неуменьшаемый ресурс интеллектуальной энергии. В нашей аналогии, это соответствует внешнему нагреванию системы. Результатом такого нагревания будет ускорение всех частиц (увеличение благосостояния каждого) без всякого принудительного воздействия (регулирования). Так и в обществе, интересы индивидуумов реализуются лучшим образом, и их благосостояние увеличивается, в отсутствие регулирования.

47

Социалисты привычно клеймят либерализм как социал-дарвинизм. Это, вообще говоря, неточный термин для описания их мысли. Дарвин, наоборот, предостерегал от чрезмерной концентрации на борьбе. По его мнению, среди животных наблюдается не столько конкуренция, сколько кооперация. У анархистов нет оснований возражать против этого термина в его правильном смысле. Да их и заведомо не может быть, поскольку анархия, состояние неограниченной свободы – натуральное состояние людей, а натуральные состояния Дарвин как раз и описывал. Неудивительно, что поведение людей в свободном обществе описывается теми же законами, что и поведение животных на воле, представляет собой ту же смесь взаимопомощи и борьбы.

48

Заблуждение в отношении социал-дарвинизма проистекает из одностороннего взгляда на свободный рынок, когда упор делается на конкуренции. Но ведь свободный рынок – это прежде всего добровольная кооперация, а не борьба. Кооперация совершенно необходима для специализации и торговли. Конкуренция – обратная сторона кооперации. Конкуренция – не ненависть к соседнему производителю, а стремление усилить дружбу с потребителем, предложить ему лучший товар. Цель борьбы – уничтожение. Цель конкуренции – созидание (потребительской базы). Предприниматель в конкурентной борьбе не уничтожает соседний завод, а предлагает лучший товар. Конкуренция – суть служение обществу, максимальная кооперация. Интересы производителя совпадают с интересами множества потребителей (поставлять товар лучшего качества по приемлемым ценам); не совпадают, максимум, с интересами нескольких производителей аналогичных товаров, действующих на той же территории. Поэтому масштаб конкурентной борьбы обычно слишком преувеличен. .

49

В современной экономике, особенно, конкуренция перестает быть существенным фактором. Рынок чересчур велик: транспортировка достаточно дешева, чтобы избавиться от всех конкурентов было невозможно. Задушишь местных конкурентов – возникнут иностранные. Задушишь их – появятся поставщики заменяющих товаров. Не случайно реклама продвигает товары, а не критикует товары конкурентов. Даже уничтожив всех конкурентов, не удастся продать плохой или дорогой товар; поэтому борьба с конкурентами имеет ничтожно малое значение по сравнению с удовлетворением потребителей, которое и является основой конкуренции, которую часто ошибочно односторонне описывают как борьбу.

50

Животные также не всегда кооперируют. Олени-самцы иногда конкурируют с другими самцами, а иногда кооперируют в стае. У людей же развиты отзывчивость и кооперация, невиданные в животном мире. У животных кооперация направлена на выживание: борьбу с природными условиями (сбиваются в кучу от холода), но, в основном, на уничтожение противников (для безопасности и в пищу). У людей рыночная кооперация (более уместное слово, чем конкуренция) ведет ко всеобщему процветанию, и не за счет других, а путем создания нового продукта.

51

У животных, в основном, наблюдается борьба между видами и кооперация внутри стаи. Но люди – это именно стая одного вида. Волки не могут стать овцами, но рабочий вполне может стать предпринимателем. Поэтому неудивительно, что в свободном обществе, действуя естественно, люди кооперируют, а не борются.

52

А вот при социализме кооперация не нужна. Человек не зависит от того, как другие оценивают производимый им продукт. Он борется с другими за доступ к распределяемым ресурсам. Ему нужна кооперация только с правящим классом бюрократии.

53

Аргументы, связанные с дарвинизмом, работают против социалистов и еще по одной причине. И животному, и человеку свойственно необходимое насилие – чтобы добывать себе пищу и расчищать ареал. Насилие свойственно и социалистам - по крайней мере, тем из них, которые не являются вегетарианцами или не отвергают революционный путь. Пытаясь социальным регулированием подавить инстинкты борьбы, они коверкают природу человека. Точка равновесия между кооперацией и борьбой может определяться только естественным путем, а не из кабинета.

54

Социалисты часто пытаются наглядно демонстрировать на примере знакомых картин: скоординированный труд множества людей на какой-нибудь стройке века, проходящая маршем колонна, синхронный танец. Безусловно, люди могут быть красивы в своем единстве. Но все эти привлекательные виды объединения основаны на изначальной свободе участия. Посмотрим, насколько уродливы скопления тех, кто пришел не по своей воле: например, в трудовой колонии. Единство, теплота социалистического общества - искусственны. Если присмотреться, поддерживающая рука может оказаться толкающим локтем. Анархизм ни в коей мере не отрицает социальной самоорганизации любого типа. Человек может объединиться с одними единомышленниками для работы днем, и с другими – для танцев вечером. Анархизм не есть холодная изоляция людей друг от друга; напротив, он дает людям возможность объединяться в самые эффективные союзы, те, которые основаны на свободе выбора. Простой аналогией будет разница между самостоятельным выбором супруга и патриархальной женитьбой на незнакомом человеке, выбранном родителями. Второй вариант может быть неплох; нередко, он может быть даже лучшего первого; но для большинства людей свобода выбора все-таки важнее.

55

Социалисты всех мастей необоснованно утверждают, что экономика нуждается в регулировании, как минимум, во время кризисов. Прежде всего, напротив, регулирование никогда не бывает так вредным, как во время кризисов. Политики превратили потенциально полугодовую коррекцию в США в Великую Депрессию; аналогично хирург, который бы проводил операцию в несколько приемов, каждый раз заново разрезая и зашивая пациента, в попытке сделать ее менее болезненной. Регулирование не только продлевает коррекцию, но делает ее значительно более жесткой, поскольку вносит в экономику новые искажения в дополнение к уже накопленным, а заодно и создает у субъектов иллюзию отсутствия необходимости каких-либо изменений в их экономической политике [3], поскольку государство-де все исправит за свой счет. В свободной экономике, люди, чей труд стал не нужен в результате изменения технологии (как писцы на глиняных табличках) найдут себе другие возможности трудоустройства в новых – заведомо более высокоолачиваемых (поскольку в них больше создаваемый продукт) отраслях.

56

Кроме того, как раз регулирование и является основной причиной самых сильных кризисов. В свободной экономике, искажения, как, например, бульбы на рынке акций, быстро исчезают в коротких и эффективных коррекциях, затрагивая почти исключительно участников спекуляций. Государство, сдерживая мелкие коррекции, только подводит экономику к тому пределу, когда объем накопленных искажений вызывает гигантскую коррекцию, ужасную по своим последствиям. Можно увидеть дело так, что перед наступающим потопом государство возводит дамбу; в ответ на поднятие уровня воды, дамбу наращивают; в какой-то момент, вода (которую никто не отводил, а только удерживал) все-таки прорывает дамбу и, вместо короткого и слабого наводнения, результатом является полное уничтожение. Эта тенденция откладывания решений только усугубляется склонностью политиков откладывать решение проблем до появления преемника; каждый глава государства стремится не допустить болезненной коррекции в свое правление. Бюрократия также предпочитает заниматься мелкими, известными и формально определенными проблемами, а не сложнейшими экономическими искажениями.

57

Не требуют регулирования и прочие социальные отношения. Точнее, необходимое регулирование осуществляется автоматически, поскольку люди обязаны воздерживаться от причинения зла. Общество самоорганизуется, и не нуждается в упорядочивании внешней силой. Кроме того, социалисты предполагают упорядочивание как раз не некоей внешней силой, а внутренней (бюрократией). Естественно, что попытки регулировать систему изнутри системы будут структурированы к выгоде регулирующего органа (бюрократии) за счет системы (общества).

58

Можно рассмотреть и несколько других, настолько же ошибочных доводов, выдвигаемых левыми. Так, у них принято рассуждать о возникновении прибыли предпринимателя за счет работника. Ничто не может быть более ошибочно в отношении экономике. Предприниматель и работник не делят некий существующий пирог, они изготавливают новый. Эту созданную стоимость они и распределяют между собой в соответствии с заранее заключенным контрактом, а не отбирают друг у друга или у других. В итоге, ни у кого не образуется убыли.

59

Современные социалисты мало ушли от Руссо, который упирал на то, что в общине каждый индивидуум подчиняется всем, а не кому-то конкретно. Формулируя иначе: отдаваясь всем, индивидуум не отдается никому[4]. Это построение сводится к политическому софизму: поскольку неодушевленное принуждение (как вызванное погодой) не осуждается, а плохо только принуждение со стороны индивидуума (тирания), то принуждение со стороны неодушевленного общества не является осуждаемым принуждением. Однако, прежде всего, равное принуждение (например, классовое) – типичный тоталитаризм, успешно реализованный, например, в Российской Империи; равенство в несвободе не есть свобода. Кроме того, Руссо ошибочно предполагал одинаковость принуждения для всех членов общества. Легко видеть, что богатые и диссиденты в социалистическом обществе притесняются неимоверно больше, чем люмпены и коммунисты. Определение меры притеснения неизбежно становится прерогативой бюрократов, и принуждение, и без того существенное и неравное, становится еще и одушевленным.

60

Пытаясь представить себе последовательными сторонниками свободы, социалисты передергивают факты. Хрестоматийным примером являются их ссылки на то, что террор Конвента встретил осуждение именно среди социалистов. Но тогдашние социалисты в значительной мере придерживались идей освобождения; некорректно смешивать их с нынешними коммунистами. Следуя логике социалистов, мы и большевиков должны будем назвать сторонниками свободы, ибо они выступали против царской тирании. Они же пытались лишь заменить одну жесткую власть другой, не менее жесткой, но их собственной.

61

Социалисты навешивают на либерализм ярлык идеологии буржуазного класса. Но кто такой этот буржуй? Изначально, буржуа – свободные торговцы и квалифицированные ремесленники, в отличие от крестьян, аристократии и военных. Во время массовой миграции крестьян, высвободившихся в результате повышения эффективности сельскохозяйственной технологии, страта рабочих стала весьма размытой. Она наполнилась неквалифицированным персоналом и выродилась в люмпенов. После трудной ассимиляции бывших крестьян, в современной развитой экономике к буржуазии вновь можно отнести всю ту часть населения, которая занимается квалифицированным трудом. У этих людей имеются все признаки, традиционно закрепляемые за буржуа: доход, обеспечивающий комфортное существование, и уверенность в своей квалификации, не дающая оснований особенно беспокоиться о трудоустройстве; существенный объем имущества, нуждающегося в законодательной и полицейской защите, в том числе капитал, используемый для получения ренты, и корпоративные права, акции, используемые для пассивной коммерческой деятельности; удовлетворенность существующим строем и, соответственно, политический консерватизм[5]. Таким образом, буржуазная идеология служит если не всему обществу, то, несомненно, наиболее продуктивной его части; если и меньшинству, то далеко не незначительному.

62

Осознавая эту проблему своей аргументации, современные социал-демократы утверждают, что либерализм служит интересам специфически крупной буржуазии. Это, конечно, не так. Основная идея либерализма – минимизация регулирования, в т.ч. таможенных барьеров. В результате, усиливается конкуренция, товары становятся лучше и дешевле; выигрывают все потребители. За счет снятия прежних ограничений, рынок становится более эффективным, улучшается специализация, труд становится более продуктивным и растет зарплата; выигрывают все работник, кроме тех, которые до того получали неоправданно высокий доход за счет всего общества, работая в отраслях, пользовавшихся протекционизмом. Необоснованность критики крупного капитала показана в отдельной главе.

63

Критика либерализма основана на сомнении в том, что естественное свободное развитие обеспечит адекватное положение рабочих. Но они сейчас не являются получателями субвенций и привилегий в welfare. Таковыми являются наглые безработные, монополисты, бюрократы. Их, на самом деле, и поддерживают социалисты, пытаясь представить себя защитниками рабочих.

64

Социалисты, исходя из давно устаревших фактов, имевших место при чрезвычайно неэффективном зарождавшемся капитализме, критикуют эксплуатацию предпринимателями рабочих. Прежде всего, в современной экономике они являются партнерами, производящими продукт и по договоренности делящими произведенную стоимость. А вот в социалистическом обществе человек действительно подвергается невыносимой эксплуатации, когда он не участвует в производимом продукте, а получает кем-то назначенную, необсуждаемую сумму.

65

На практике, приверженность социалистов интересам рабочих, несомненно, объяснялась поиском радикальной и массовой поддержки. В теории, эта приверженность проистекает из простых ошибок. По Марксу, вся ценность сводится к труду, поскольку она трудом произведена, и поэтому должна принадлежать рабочему. Но из первого утверждения никак не следует второе, поскольку не весь труд осуществлен рабочим. Важнейшими элементами труда являются управление, принятие рисков, идеи. Огромные корпорации обычно имеют меньшую рентабельность, чем мелкие динамичные компании, несмотря на экономию масштаба как раз потому, что управление большим концерном заведомо неэффективно. Т.е., именно этот – нерабочий – труд является основным в конкуренции. Всем предприятиям доступны примерно одни и те же технологии, во всех них рабочие примерно одинаково управляют машинами. Но некоторые побеждают, а некоторые – проигрывают; разница в управлении. Отсюда понятно, что ценность и, соответственно, стоимость управления вполне может превосходить ценность производительного труда. Да и с точки зрения рабочих, лучше признать диспропорциональную ценность управления и победить в конкуренции, чем самим заниматься менеджментом – и проиграть. Еще важнее идеи. Многие могут быстро, качественно и дешево производить компьютеры – но только после того, как несколько человек их придумали. Без соответствующих идей, рабочие бы производили менее ценный продукт, и получали бы меньшую зарплату. Поэтому не удивительно, что значительная часть стоимости товара принадлежит не физическому труду, а идеям.

66

Не менее важной составляющей стоимости является и риск. Вряд ли кто-то будет возражать против правомерности страхования фабрики от пожара. Но неудача в конкуренции является таким же риском, как и пожар. Этот риск не страхуется формально; его несет предприниматель. Как страховая компания может рассчитывать на плату за свои услуги, так и предприниматель не лишен этого права. В качестве платы за риск ему причитается некоторая доля в создаваемой стоимости. Высокий размер этой платы диктуется пропорцией предприятий, которые терпят поражение в конкурентной борьбе. Рынок не прощает ошибок и, особенно, в области стратегического управления: неумения приспособится к изменению ситуации. За достаточно длительный период, выходят из бизнеса почти все предприятия, вступившие в эту борьбу. Доля в стоимости, причитающаяся инвестору за взятый им на себя риск, не может быть малой.

67

Капитал, в своей основе, раньше создавался трудом. Как хорошо видно на примерах Microsoft и Citibank, в технологической экономике капитал создается идеями и управлением, и мало связан с физическим трудом. Но даже во времена Маркса, трудовое происхождение капитала не означало, что на него могут претендовать рабочие. Многие люди, получив зарплату или доход, хотят отложить свое право на потребление, чтобы потом приобрести крупную вещь, как дом или автомобиль, или чтобы увеличить свое потребление позже, например, к отпуску или пенсии. Накопление отложенного права на потребление означает аккумуляцию капитала (в виде денег или записей на товарном счете). Этот капитал уже является имуществом, и люди вправе им распорядиться. Соответственно, возникают кредиты и рантье. Поскольку у одних есть временно свободный капитал (предложение), а у других – потребность в кредитах (спрос), то, естественно, капитал имеет некую ценность (проценты), которая принадлежит его владельцам.

68

Использование капитала не противоречит морали. Предприниматели зарабатывали его не менее упорным трудом, чем рабочие – свою зарплату. Однако настоящий курьез состоит в том, что, хотя капиталом распоряжается предприниматель (менеджер), он зачастую получает его в качестве кредита; сам капитал, в забавном повороте судьбы, принадлежит как раз рабочим; иначе говоря, большая часть сбережений (капитала) в экономике принадлежит рядовым гражданам, а не нескольким богачам. Напротив, очень богатые люди обычно являются заемщиками – они привлекают капитал для своих предпринимательских проектов, которые, как они рассчитывают, будут более доходны, чем кредитование[6]. А капитал (свободные ресурсы, которые могут быть использованы для кредитования) в экономике принадлежит тем миллионам работников, которые откладывают эти деньги в качестве личных сбережений. У богатых людей отсутствует необходимость делать существенные ликвидные накопления: они уверены в получении текущего дохода. Накопления нужны людям с обычным доходом. Эти накопления они хранят в банках, получая за это проценты – ту самую прибыль от использования капитала, которую критикуют социалисты. Спросите рабочих, хотят ли они держать деньги в банке бесплатно. Но ведь, если на капитал не приходится честная доля произведенной стоимости, то нет и процентов по депозитам.

69

Вместо того чтобы хранить сбережения в банках, рабочие могут кооперироваться и приобретать средства производства. Это позволило бы им оставлять себе всю произведенную стоимость, не делясь с капиталистом. Но ведь они так и делают, когда покупают акции. Если предприятие не берет кредит, то весь его капитал сформирован акционерами, и им же принадлежат все его доходы. Если предприятие берет кредит, то плата за пользование капиталом (за вычетом небольшого процента, связанного с банковским администрированием финансирования) также поступает рабочим, которые размещают в банках депозиты, за счет которых этот кредит предоставлен. Конечно, депозиты принадлежат не только рабочим, поэтому не только им достается плата за капитал (проценты по кредиту). Но, судя по минимальному числу производственных кооперативов, рабочие все же предпочитают заниматься своим делом, получая за это зарплату и деля созданную стоимость с предпринимателем, чем самостоятельно управлять производством.

70

В современной экономике доля стоимости, приходящаяся на капитал, настолько мала, что не стоит рассуждений. Очищенная от инфляции, риска и банковского администрирования стоимость кредитов составляет всего около 2% годовых (крупные японские корпорации, правительство США, инвестиционные фонды). То, что доля стоимости, приходящаяся на капитал, пренебрежимо мала по сравнению с долей, приходящейся на зарплату, подтверждается также известным фактом простоя оборудования в развитых странах. За исключением производств непрерывного цикла, оборудование обычно используется в одну смену. Отсюда следует, что небольшая надбавка к зарплате, требующаяся для найма во вторую и третью смены, уже сделает производство нерентабельным. Т.е., доля капитала в стоимости много ниже даже прибавки к зарплате за ночную смену. На этом примере видно резко негативное влияние государственного регулирования в смежных сферах: обязав предпринимателей платить непомерную надбавку к зарплате в неурочное время, государство тем самым вызвало простой оборудования 2/3 суток и 2/7 недели, не считая праздников. Оборудование оказалось занятым всего около 20% времени; потребность экономики в капитале выросла в пять (!) раз. Это важнейшая причина столь часто критикуемого неравномерного распределения капитала между странами. Дело не только в различном уровне технологии (и различной капиталоемкости производства), но и в чрезмерном социал-демократическом регулировании в развитых странах, вызывающих необходимость в чрезвычайной избыточности капитала.

71

Низкая доля капитала в создаваемой стоимости отражает потрясающую неэффективность использования капитала государствами и крупными корпорациями, являющимися его основными потребителями. Падение эффективности использования капитала с укрупнением заемщика (а не повышение, как ошибочно полагал Маркс) представляет собой естественное ограничение на пути укрупнения корпораций, более эффективное, чем любое искусственное регулирование их размера.

72

Существуют и другие источники ценности, кроме труда, капитала, риска, идей и управления. Например, собственность на ресурсы; так, стоимость нефти или воды многократно превышает расходы на их добычу и доставку. Ресурсы и средства производства, вполне этично, могут принадлежать не обществу, а отдельным людям. Они вправе использовать плоды своего труда, как захотят, в т.ч. и приобрести средства производства. Запрещать владение средствами производства недопустимо, ибо оно гарантирует возможность альтернативного трудоустройства, независимость человека от общества. Рабочий может трудиться у предпринимателя, владеющего такими средствами, может арендовать их и самостоятельно нести риски, может объединиться с другими рабочими и вместе купить средства производства и т.п. В отсутствие принуждения, моральной проблемы не существует. Наемный труд, т.е., труд на благо других за компенсацию, существовал еще в пещерной общине каменного века, когда одни ходили на мамонта, а другие - копали клубни, а потом вместе их ели. Любая кооперация и специализация – суть наемный труд: в предыдущем пример, человек подряжается копать клубни и передавать их общине в обмен на зарплату в виде мамонтового мяса. Да и опыт соцстран показал неэффективность обобществления средств производства. Все, что не свое, оказывается для человека одинаково чужим, принадлежит ли оно монарху, обществу или предпринимателю. Последний вариант лучше тем, что предприниматель за своей собственностью присматривает, а государство за своей – нет. К тому же, при капитализме рабочей тоже заинтересован в эффективной эксплуатации даже чужих средств производства (чтобы увеличить свою зарплату), а при социалистически регулируемой зарплате ему производство глубоко безразлично. Попытки на закате советской власти выйти из этой ситуации, как введение сдельной оплаты, были завуалированным возвратом к капиталистической нерегулируемой зарплате.

73

Говоря о труде, Маркс не понимал, что он состоит не столько из физического труда, сколько из идей и способности управлять; если в его определение труда добавить эта понятия, доктрина приоритета рабочих в создании стоимости рушится. Якобы неоплаченный труд – не подарок капиталисту, а плата за риск, как мы платим страховые взносы, плата за управление, как мы платим начальнику ЖЭКа, плата за идеи, как мы платим при покупке компакт-дисков с программами. В технологической экономике с постоянным обновлением товаров изрядно утрачивается ценообразование, основанное на себестоимости, которое характерно для трудовой экономики, которую (тоже неверно) пытался описать Маркс. Возникает ценообразование, основанное на эффекте для потребителя; наиболее полезен для общества, оказывает максимум пользы потребителям и потому максимум зарабатывает тот, кто придумывает, а не тот, кто изготавливает.

74

Маркс видел различие между феодально-ремесленнической экономикой и индустриальным капитализмом в том, что при капитализме рабочие обменивают не продукты своего труда, а сам труд на зарплату. На самом деле, зарплата есть min (участие в создании стоимости, стоимость замены работника). В периоды депрессии при большой безработице, или для самых высоких руководящих должностей (где зарплата уже достаточно высока), стоимость замены превалирует. В «горячей экономике», при нехватке работников, зарплата превышает создаваемую ими стоимость, вызывая ползущий рост цен и раскручивая инфляционную спираль. В нормальной экономической ситуации, зарплата соответствует рыночной стоимости того продукта, который рабочий создает в процессе своего труда (точнее, создаваемой рабочим доли в продукте, производимом компанией).

75

В эффективной экономике, зарплата оказывается привязанной к производимой стоимости по простой причине: занижение зарплаты означало бы завышение прибыли. В результате произошло бы одно из двух. Или предприниматели, устремляясь в сектор с необычно высокой рентабельностью, вызвали бы перепроизводство, под его влиянием цены бы снизились, упала прибыль и рентабельность. Или же приток предпринимателей в отрасль оказался бы ограниченным недостатком рабочих соответствующей профессии; тогда, стремясь привлечь рабочих на свое производство, предприниматели бы повышали зарплату; этот процесс остановился бы, когда прибыль и рентабельность стали обычными – на самом деле, с учетом барьера выхода (необходимости амортизации уже осуществленных инвестиций), ниже обычных. А обычная рентабельность означает, что зарплата не занижена.

76

Осознавая пробелы в своей аргументации, социалисты переходят в область иррационального, утверждая, что предприниматели получают «слишком много». Они не объясняют, много по сравнению с чем. Доход нескольких капиталистов хорошо заметен; доход множества рабочих не виден. На самом деле, доход капиталистов очень невелик по сравнению с суммарным доходом рабочих, не стоит дискуссии, просто люмпенов и бюрократов с фиксированной зарплатой раздражает вид богатых.

77

Социалисты концентрируются на нескольких дорогих товарах, и сетуют, что они недоступны для рабочих. Но рабочим принадлежит множество других товаров. Почти все товары производятся для нижнего и среднего классов, самые богатые капиталисты в сумме потребляют ничтожно мало; даже прибыль их реинвестируется. Т.е., на самом деле, они почти не пользуются теми богатствами, которые так критикуют левые, а потом этот инвестированный капитал, которым они так и не воспользовались, теряется при очередном кризисе или ошибке.

78

Предприниматель рискует постоянно. А, поскольку даже сапер когда-нибудь ошибается, то в течение достаточно длительного срока разоряется практически любая компания. Эту ситуация можно продемонстрировать примером из теории игр: играя в казино достаточно долго, посетитель заведомо проигрывает все деньги, независимо от шансов выигрыша, будь они 50, 80 или даже 105%. С точки зрения вероятности, в какой-то момент возникнет достаточно длительная полоса неудач (проигрышей), и деньги (капитал) закончатся. В удивительном примере бесконтрольного (со стороны акционеров) идиотизма корпоративной экономики, рентабельность подавляющего большинства открытых акционерных обществ (для которых имеется надежная статистика) либо отрицательна, либо меньше ставки банковского депозита. Корпорации действуют в интересах топ-менеджеров или в надежде каким-то чудом захватить рынок, но почти никогда – рационально. Небольшие частные компании обычно управляемы более разумно, но и они, в основном, прогорают – мелкие предприниматели, по определению, имеют меньше опыта. Работники же в здравом уме не могут потерять свои сбережения. Они инвестированы в дом, предметы быта; если это имущество застраховано, с ним ничего случиться не может.

79

Анархо-коммунисты видят свое отличие от социалистических собратьев в своем намерении отказаться от законов, якобы обеспечивающих инфраструктуру капиталистической эксплуатации. Но как без законодательства распределять результаты общего труда? Должны быть установленные некоей формой согласия нормы распределения – т.е., законы. Д.б. правила использования отложенного капитала, правила частного труда, правила найма. Коммунистам необходимы законы. Без законов коммунистическое общество неизбежно превращается в диктат бюрократии, творящей произвол. Чего анархо-коммунисты и хотят добиться, требуя отмены законов.

80

Впрочем, даже наличие законов мало что изменит в коммунистическом обществе. Закон используется теми, кто его исполняет (трактует); т.е., бюрократией. Остальные, например, корпорации при капитализме или рабочие при социализме, могут присосаться к жиле, но, в итоге, основная прибыль от использования законов достается бюрократии. Без законов ей только немного проще работать, хотя есть и неудобство: вместо ручек приходится ходить с револьверами.

81

На практике, без законов, охраняющих право собственности, невозможно даже коммунистическое «каждому по потребностям» - ведь его собственность, в отсутствие общепринятых принципов защиты собственности, тут же отберут другие желающие. Другое дело, что при анархизме все эти законы должны сводиться к одной декларации нерушимости права собственности.

82

Анархо-коммунисты, следуя марксистской теории эволюции, утверждают, что до анархизма общества должно пройти стадию социализма. Поэтому-де в их коммунах вначале намечается принуждение, а потом оно уже не будет требоваться. Но трудно не видеть, что современное общество, номинально капиталистическое, в развитых странах сейчас проходит стадию социализма. Начиная от полного исполнения кредо «от каждого - по способностям, каждому – по труду» до гигантского госбюджета, орбитальных социальных программ (от всех – в пользу некоторых) и ориентации правительства на голосующих пенсионеров и люмпенов (а не на консенсус всех жителей), трудно увидеть, какое из требований социализма осталось неисполненным в развитых странах. Даже собственность на средства производства стала, фактически, коллективной, поскольку крупные корпорации принадлежат множеству работающих акционеров. Поэтому современные развитые государства уже проходят стадию социализма и загнили достаточно, чтобы население повернулось к чистому анархизму.

Будни анархического общества

83

По определению, анархизм предполагает полное безвластие. А именно, отсутствие власти, принуждающей человека делать что-либо. Единственно допустимая власть в анархизме – та, которая обеспечивает отсутствие принуждения, своего рода «принуждение к отсутствию принуждения». Т.е., уголовно-карательная, наказывающая за убийство, насилие, грабеж, попытку лишения свободы, нарушение контракта, в общем – за преступления против свободы жить и владеть. Идеалисты полагают, что сознательные анархисты не будут нарушать чужие права; ну что же, тогда судебно-полицейская функция окажется излишней и отомрет за ненадобностью.

84

Преследование нарушения контракта нередко вызывает сопротивление в среде анархистов, которые полагают недопустимым лишать свободы (не обязательно даже путем заключения, а посредством отработки и принудительной компенсации) за материальные прегрешения. Но общество, не требующее соблюдения обещаний, не может существовать. Обещания пронизывают нашу жизнь – от семейных отношений до коммерции. Нарушение обещания приводит к ущербу и, т.о., идентично краже. Необходимость преследования краж едва ли вызывает сомнения.

85

Исторически, подвергавшиеся преследованиям анархисты весьма настороженно относятся к суду и полиции. Но как без них наказывать преступников? Изгнание часто будет слишком мягким наказанием, но даже для изгнания из общины нужно принять соответствующее решение. Можно, конечно, в качестве судебного органа использовать собрание общины, как это происходило в Древних Афинах. Однако такая процедура будет слишком обременительна для членов общины, особенно если потребуется длительное слушание. Кроме того, практически невозможно будет достигнуть консенсуса, который необходим для осуждения; как минимум, его будут блокировать заинтересованные лица. Чтобы их исключить из голосования, потребуется еще одно решение – причем, весьма произвольное, ибо точно определить круг связанных лиц проблематично. В то же время, община может достичь консенсуса в избрании судьи.

86

Где есть суд, там потребуется и полиция: чтобы организовывать поимку преступников, сбор доказательств и исполнять приговор. В некоторых случаях злоумышленника вполне можно поймать усилиями общества, но иногда на это требуется больше времени. Это не будет полиция в обычном понимании. Из огромных полицейских управлений, занимающихся чем угодно от снятия кошек с деревьев до расследования неуплаты налогов, останется в каждой общине всего по несколько человек. Можно оценить численность такой полиции. В сельских районах царской России и на американском Диком Западе, в период, когда преследовались примерно те же ограничения, что и в анархических общинах (а общество, соответственно, уважало разумные и исполнимые законы), 2-4 полицейских контролировали целый район: мелкий городок и несколько деревень вокруг него, примерно один жандарм на 5,000 человек населения. Во многих современных странах, это соотношение составляет 1:100 и даже больше.

87

На практике, наличие полиции не будет заметно для людей, уважающих свободы других. Им нечего опасаться полиции. Даже в современном государстве, с массой законов, человек почти не сталкивается с криминальной полицией, в т.ч. числе и почти не обращается за помощью. Тем более, в анархическом обществе, где число деяний, признаваемых преступлениями, минимально, полиция едва ли не отомрет. В отсутствие законов, люди будут менее склонны прибегать к суду, самостоятельно регулируя свои разногласия.

88

Причем, даже минимальный набор законов, судебная власть не являются абсолютными. Мы предполагаем, что практически все люди захотят их. Однако могут найтись радикальные анархисты, которые откажутся и от этой власти, и от этих базовых ограничений. Они вполне могут организовывать свои общины без правил вообще, однако им придется подчиняться общим правилам недопустимости насилия, когда они действуют за пределами своей общины. Аналогично, многие общины, особенно мегаполисы, наверняка сочтут полезными простые правила дорожного движения; некоторые же, особенно сельские, не будут принимать эти правила у себя, но их члены вынуждены будут правила соблюдать, приезжая в мегаполисы. Правила, законы, нормы при анархизме могут быть любыми. Важно, чтобы они принимались существенным консенсусом, а не оторванной от людей крупнейшей фракцией далекого парламента. На самом деле, весьма вероятно, что основные законы, отвечающие здравому смыслу (правила дорожного движения, нормы загрязнения, требования соблюдения тишины в ночное время и т.п.) будут одинаковы для всех анархистских территорий. Отомрут лишь те законы, по которым разумные люди не могут достичь согласия: например, о налогообложении, пенсионной системе, международной политике. Впрочем, их большинство. Процедура принятия законов консенсусом является фильтром, автоматически препятствующим формированию сложного, всепроникающего законодательства или нарушению интересов меньшинства. Последнее особенно важно, поскольку именно меньшинство двигает прогресс, а большинство имеет тенденцию подавлять чуждое ему меньшинство.

89

В отличие от современного государства с изоморфным законодательным полем, наличие поселений с различными правилами будет способствовать миграции. Она необходима, чтобы соблюсти интересы почти всех, которые добровольно установили те правила, с которыми данный человек не согласен. В конце концов, жители деревни могут не хотеть у себя многоэтажных домов, и запретить такое строительство. Земля будет находиться в коллективной собственности общины, и они вправе устанавливать правила в отношении своей собственности. Если кто-то наследует дом, и ему не понравится это правило слишком сильно, он может решить переселиться. Но, если правила будут чересчур обременительными, стоимость общинной собственности (в виде продажи права на иммиграцию, гражданства) упадет, население будет страдать, и вынуждено будет уменьшить регулирование. В любом случае, миграция будет минимальной, поскольку правила будут устанавливаться консенсусом, т.е., едва ли будут выходить за пределы здравого смысла.

90

Критики концепции общества без законов часто утверждают, что оно стало слишком комплексным, чтобы управляться собраниями общин, как в мелких городах Новой Англии. Они подменяют причину и следствие. Создание сложнейших структур социальной иерархии не вызывает необходимость в государстве, а, наоборот, порождено им. В обществе индивидуумов, где никто не стремится управлять другими и влезать в их дела, эти структуры отомрут за ненадобностью. .

91

Так же и мегаполисы являются продуктом государственной цивилизации, средством приспособления к ней. С точки зрения производственных мощностей, размещение в большом городе не только не лучше, но прямо хуже, чем в сравнительно пустынной местности: дороже земля, дороже рабочая сила, более высокие санитарные требования, особенно к шуму, затрудненные подъезды и т.п. С другой стороны, современные транспорт и коммуникации настолько дешевы, что незначительное удаление от центров сбыта не влияет существенно на стоимость продукции. Более того, в технологической экономике все большее число людей могут работать, не посещая офиса, из любой точки планеты. С точки зрения качества жизни, маленькие города обеспечивают такой же доступ к культуре, особенно с появлением Интернета. Не случайно имеется отчетливая тенденция эмиграции из мегаполисов; по мере развития благосостояния общества, в мегаполисах почти не останется квалифицированных работников. Возможно, у этого процесса есть и психологическая причина: квалифицированный работник, осознающий самоценность, обычно является индивидуалистом; он стремится проводить время вне толпы. Напротив, потомственные безработные «внутренних городов», живущие на социальных программах сейчас уже в третьем поколении, пронизаны коллективизмом[7]; им нравится жить в клоаке мегаполиса. Основная причина появления мегаполисов – миграция крестьян, высвободившихся в результате развития аграрной технологии, поближе к центрам распределения социальной помощи. Доступность продуктов новой цивилизации (от дорог до заводов до театров) первоначально только в центрах также сыграла роль в появлении мегаполисов.

92

Здесь уместно замечание: гигантская толпа, как в Гонконге или Нью-Йорке, уже становится достаточно безличной, что индивидуалист мог в ней затеряться, не чувствовать соседей. Однако едва ли этот процесс растворения (улучшающий шансы мегаполисов) будет идти долго. Человек, все же, находится между индивидуализмом и общинностью, и поэтому склонен поддерживать какое-то общение. Сейчас, инстинктивно протестуя против социал-демократического обобществления личности, превращение ее в винтик общества, многие склонились почти к полюсу индивидуализма. С утратой государственного давления, они вернутся в естественное состояние стремления к определенному уровню общения – причем, не просто с друзьями, а именно с соседями, которые эмулируют привычных членов стаи, с которыми человек или иное животное кооперирует в естественных условиях. Поселения людей, вырабатывающих решения консенсусом, а, следовательно, придерживающихся сходных взглядов, автоматически создадут именно такую чрезвычайно комфортную систему, в которой человек может быть индивидуалистом, но всегда имеет возможность выйти на улицу и встретить не просто людей, случайно проживающих на той же лестничной клетке, а друзей, с которыми у него нет значительных разногласий в вопросах сосуществования. Конечно, и подсознательное противодействие общему врагу, государству и враждебному обществу, могло бы объединять людей в мегаполисах. Но дружба, построенная на одинаковой вражде, некомфортна. Изоляция в толпе, дружба во вражде, вынужденная кооперация, приводящие к характерным для мегаполисов стрессам, исчезнут в свободных поселениях, не испытывающих давления ни государства, ни закона, ни большинства.

93

В результате пропаганды экологов, многие считают, что население настолько расплодилось, что на земле уже не хватает места для одноэтажных, территориально разбросанных поселений. Это не так. На самом деле, в результате увеличения производительности сельского хозяйства, высвободились огромные пространства. Даже в сравнительно густонаселенных развитых странах средняя плотность населения очень мала, давая простор для отмирания мегаполисов и создания небольших поселений, которые могут управляться общинными собраниями путем консенсуса.

94

Любые дополнительные ограничения (не приемлемые добровольно для всего общества) требуют наличия власти. Любые квалифицирующие условия, вроде анархо-коммунизма, означают введение ограничений (для принуждения несогласных) и, таким образом, не являются чистым анархизмом – т.е., строем без власти и ограничений, в т.ч. на право собственности. Однако анархизм не лишает свободных индивидуумов права объединяться в коммунистические общины и жить так, как им придет в голову: строить общественные заводы, устанавливать зарплаты, распределять дефицит и т.п. Главное, чтобы они не пытались заставлять других жить по их правилам. Могут как угодно агитировать, но не принуждать.

95

Поэтому термин анархо-капитализм неточен. Если уж как-то квалифицировать, то правильнее анархо-индивидуализм. Что тождественно просто анархизму.

96

Можно полагать, что изначально радикальный анархизм постепенно обрастет конвенциями, и в нем все-таки будет иметь место заметное регулирование. С течением времени, когда новые поколения забудут ужасы государственного принуждения, люди начнут развивать коллективные проекты, и маятник истории опять качнется в сторону государственности. Никакое общественное устройство не вечно; история развивается по восходящей спирали.

97

Важным аспектом анархической жизни является необходимость совместного финансирования некоторых институтов: прежде всего, обороны, суда и, возможно, совершенного минимума социальных программ. Следует стремиться избегать налогообложения.

98

Так, судебно-полицейская функция должна финансироваться, прежде всего, за счет нарушителей. Когда у них нет достаточных средств, должна, как и для любого долга, осуществляться отработка. Такой подход будет означать ужесточение наказаний и приведет к усилению ответственности, что справедливо: почему общество должно тратить средства на преступника.

99

Оборона, в первую очередь, связана с необходимостью защиты имущества. Казалось бы, справедливо будет ввести налог на имущество. Это не так. Основная его часть находится в виртуальной форме: патенты, деньги на счетах, записи о владении акциями. Их трудно захватить. Даже представив себе ситуацию, когда к горлу владельца приставляют нож и требуют перевести деньги на другой счет, несложно разработать процедуру, при которой банк откажет в проведении операции при подозрении в применении насилия. Такая практика будет сродни отказу от ведения переговоров с террористами, превращая деятельность грабителей в невыгодную. Банк, в этом примере, тоже хранит деньги в виртуальном мире, а не в золотых слитках.

100

Физически обособленное имущество, конечно, должно охраняться частным образом. Здесь нет ничего нового: уже сейчас те люди, для которых эти расходы оправданы, не рассчитывают на полицию, а устанавливают сигнализацию и нанимают охранников. Однако и бедные люди находят необходимым принимать меры против преступников. В целом, граница вполне четкая: общая территория охраняется общей полицией, частная территория – частными охранниками. Специфическое частное имущество на общественной территории охраняется в частном порядке; так, хищение дорогого автомобиля расследует полиция по заказу страховой компании. Полиция также вполне может быть частной, а община сможет выбирать из нескольких охранных агентств. Помимо полиции, общине понадобится своего рода страховой контракт с частной армией.

101

Как и в других вопросах, решение о сборе средств на оплату полиции и армии принимается консенсусом. Те, кто не согласен с таким решением, могут собираться в общинах без, например, охраны. Форма сбора средств должна быть достаточно проста, чтобы не вызвать необходимости в налоговой службе. Похоже, оптимальным вариантом является подушный сбор. Любые другие формы и сложнее, и менее справедливы (ибо объектом охраны на общественной территории является человек; его имущество охраняется в частном порядке). В сложной глобализированной экономике, как мы имеем возможность убедиться, взыскание налогов с дохода или имущества все более затруднительно.

 

Крупный капитал

102

Современный капитализм – государственный. Вначале государство насаждало пост-феодальный олигархический капитализм, потом – националистический в границах и в пользу государства, теперь – социал-демократический. В любом случае, это госрегулируемый капитализм, так же плохой, как и госрегулируемый социализм. В первом случае, систему принуждения эксплуатируют крупные капиталисты, в другом – люмпены. Анархический капитализм – единственно возможный свободный рынок.

103

Те отрицательные явления, которые наблюдаются в государственном капитализме, связаны не с капитализмом, а с государством. Оно создает систему законов, позволяющих принуждать потребителей, а иногда – и рабочих. Оно создает высокие барьеры входа в индустрию, как лицензии на мобильную связь за миллиарды долларов, и вводит регулирование, которое могут исполнить и финансировать только очень крупных компании, как принятая FDA фантастически комплексная процедура тестирования лекарств, удорожающая их и задерживающая доступ к рынку на 10-15 лет. Эксплуатируя неизбежные прорехи этой системы, или путем лоббирования получая к ней доступ, крупный капитал может извлекать сверхприбыль. Примеров множество: дотации производителям, таможенные тарифы, защищающие неэффективных местных производителей, монополии в области связи и, особенно, муниципальных услуг, государственные подряды, приоритетное открытие иностранных рынков для тех или иных местных индустрий, дипломатические усилия по продвижению товаров крупнейших корпораций, ограничение иностранных инвестиций, особенно путем запутанного регулирования, лицензирование с целью затруднить появление конкурентов. До него более или менее то же самое делали совершенно другие субъекты: нищие феодальные рыцари, священники и пр., получая доход от государства или церкви, которые присваивали значительную часть доходов индивидуумов в форме налогов; они сообразили, что проще лоббировать того, кто деньги отбирает, чем зарабатывать их честным трудом.

104

Справедливости ради, нужно отметить, что корпорации далеко не всегда лоббируют для получения преимуществ. Весьма часто им приходится действовать для устранения искажений, вызванных популистской экономической политикой: поддержкой фермеров против технологически более развитых сельскохозяйственных концернов, введением производственных ограничений в ответ на очередные экологические бредни и т.д. Вообще говоря, лоббирование – следствие нормальной ситуации, когда тот, кто платит, и заказывает музыку. В свободной экономике с почти отсутствующим налогообложением, никто не платит, никто не регулирует и никто не заказывает.

105

В отсутствие государства, самые крупные корпорации безвредны. Тем более, в современной технологической экономике важнейшую роль уже играет не капитал (ликвидный и доступный), и не природные ресурсы (используются синтетические материалы), а идеи, как показано в рассуждении о природе стоимости в современной экономике. Если взглянуть на список крупнейших в мире корпораций, то большинство из них стали заметными лишь недавно, и не благодаря эксплуатации рабочих или поддержке государства, а благодаря идеям и уникальному менеджменту своих основателей.

106

Важна и практическая невозможность реализации политики ограничений крупного капитала. Самую большую компанию можно разбить на множество мелких, связав их малозаметными договорами или просто личными отношениями менеджеров. Невозможно сколько-нибудь объективно установить уровень «недопустимой крупности», что неизбежно создаст пищу для произвола. Невозможно даже однозначно установить принцип отбора. Так, гигантская корпорация может иметь лишь небольшую долю рынка, если он требует больших инвестиций, как судостроение, и остальные участники так же велики. А мелкая муниципальная компания по добыче гравия, расположенная в небольшом поселке, может быть монопольным и работодателем, и поставщиком (перевозка гравия из других мест запретительно дорога). Нельзя даже разумным образом установить границы, доминация в которых рассматривается как монополия. Если в деревне есть только одна коммерческая школа, то является ли она монополистом, или мы допускаем, что несогласные с ее программой могут ездить в соседнюю деревню? Еще труднее ответить на вопрос, какой работодатель является монополистом: в России рассматривают возможность трудоустройства обычно не более чем в часе езды, в США – вплоть до трех часов, а многие готовы переселяться, найдя работу в другом месте. Таким образом, любая попытка определить крупные компании, требующие регулирования, является произволом, не имеющим под собой никакого рационального обоснования.

107

Часто критика крупного капитала сводится к осуществляемому им принуждению. Однако капиталисты, сами по себе, никого не могут принуждать. Они предлагают определенные цены на труд и на товар, и никого не обязывают трудиться или покупать у них. В современной экономике, с огромным числом работодателей и товаропроизводителей, монопольное установление зарплат или цен в течение сколько-нибудь длительного времени практически невозможно. Как только некая группа капиталистов начнет получать монопольно высокую прибыль, другие придут на этот же рынок, и в результате конкуренции, прибыль снизится до обычного уровня путем роста зарплаты или снижения цен. В реальности, из-за неэффективности управления большой компанией, рентабельность крупнейших корпораций ниже средней в экономике. В технологической экономике важнейшую роль приобретает фактор идей. Гномы с новыми идеями становятся гигантами, а гиганты без идей превращаются в гномов. Новый продукт позволяет его изобретателю создать крупнейшую корпорация почти с нуля и успешно конкурировать с существующими ТНК. Так, например, возникла Microsoft. В США, наиболее развитой капиталистической экономике, наряду с крупнейшими корпорациями, присутствуют и миллионы мелких и средних предпринимателей; наряду с несколькими тысячами McDonald’s присутствуют десятки тысяч китайских ресторанов. Поэтому апокалиптические предсказания левых об укрупнении капитала до нескольких супер-ТНК несбыточны.

108

Крупный капитал не так велик, как кажется. Рост доходов вызывал увеличение спроса; удешевление транспортировки также способствовало увеличению рынков. Выросли масштабы. Пожалуй, ни одна ТНК не является монополистом на мировом рынке, и даже близко не подходит к этой отметке (несколько исключений, как большая доля Nestle в производстве питьевой воды, или Boeing в авиастроении, являются временными искажениями; каждый из этих случаев имеет специфические причины и рациональное объяснение). Если рассматривать не абсолютную величину компаний, а их долю рынка, то, скорее наоборот, они имеют тенденцию к уменьшению: рынок растет быстрее, чем корпорации.

109

Столь возмутительное для левых «капиталистическое безвластие» - как раз и есть анархизм, отсутствие власти при неоспоримом праве собственности. Оно не допускает «права сильного», как нередко ошибочно полагают. Действительно, «право сильного» может реализовываться двумя способами. Первый, легальный, это апеллирование к государственной машине, путем получения привилегий или извращения законов. Но в анархическом обществе нет законов, привилегий и вообще государственных ресурсов, которые некоторые могут эксплуатировать в свою пользу. Второй способ, нелегальный, состоит в незаконном принуждении. Но это то же самое, что отобрать кошелек на улице – преступление, подлежащее уголовно-полицейскому преследованию. Причем, избираемого шерифа в анархическом обществе будет подкупить неимоверно труднее, чем современного полицейского, который совершенно не зависит от местных жителей и перегружен расследованием ерундовых нарушений бессмысленных законов. Аналогично, избираемый судья, руководствующийся здравым смыслом, будет значительно менее склонен к коррупции, чем современный судья, имеющий возможность лавировать в море законов, неизвестных потерпевшему.

110

Сторонники левых взглядов нередко отмечают использование предпринимателями насилия – от разгона забастовочных пикетов до содержания частных армий корпорациями в банановых республиках. Действительно, в те времена, когда государство санкционировало рабовладение и феодальные отношения, насилие нередко использовалось в коммерческих целях. Но в свободном обществе с эффективной полицией подобное недопустимо. В современном мире, корпорации применяли оружие для защиты от противоправных посягательств: местного населения, стремящегося разграбить фабрику, профсоюзных картелей, запрещавших предпринимателю набрать рабочих, готовых работать за более низкую цену, и т.п. Им приходилось прибегать к вооруженной защите именно в силу отсутствия эффективной полиции в слаборазвитых странах, которая могла бы пресечь посягательства. Можно вспомнить и сотрудничество предпринимателей с полицией на заре социал-демократии. Но столкновения полиции с рабочими в интересах предпринимателей имели место, в подавляющем большинстве случаев, для пресечения незаконных действий рабочих: нарушений контракта, насильственного недопуска тех рабочих, которые готовы были работать за более низкую зарплату. Едва ли в цивилизованных странах были случаи, когда кого-то, кто желал уволиться, насильно заставляли трудиться.

111

Недовольство разумных потребителей повсеместной рекламой привело к новому обвинению в адрес корпораций: они навязывают свою идеологию и товары путем массированной рекламы. Прежде всего, можно спорить, действительно ли корпорации обеспечивают основную часть рекламы. В то время как их доминация в prime time национальных СМИ очевидна, многие другие каналы рекламы заняты мелкими компаниями: местные газеты, off prime на телеканалах, радиовещание, значительная часть наружной рекламы. Вывески, эффект присутствия (на улице), зазывалы, слухи также являются важной формой рекламы, которые используют, явно или неявно, небольшие компании. Однако, в то время как реклама, публикуемая мелкими компаниями, приходится на неисчислимое множество товаров, реклама крупных корпораций сосредоточивается на сравнительно небольшом числе товаров; эта концентрация и создает впечатление избыточности. В то время как множество кафе рекламируют свои гамбургеры, только реклама нескольких конкретных гамбургеров (McDonald’s, Burger King и пр.) заметна до степени навязчивости. Но, если мы не можем отказать в праве рекламы мелким компаниям, то не можем и крупным. Свобода не зависит от размера; толстый не должен быть менее свободен, чем худой.

112

К тому же, как бы ни навязывался товар, решение о его покупке все равно принимается человеком свободно, с учетом и антирекламы. Как видно из разнообразия товаров на прилавках, реклама не ставит несколько крупнейших корпораций вне конкуренции. Уговаривают же человека и во многих других ситуациях, хотя бы при вступлении в брак. Существуют также технические возможности игнорировать значительную часть рекламы: достаточно перевернуть страницу в газете или переключить программу. Конечно, реклама раздражает, но ведь раздражают и многие другие вещи, например, неопрятно одетые люди. Это еще не повод с ними бороться. Реклама, не стоит забывать, часто является платой. Оплата за рекламу позволяет редакциям продавать (а читателям – покупать) газеты дешевле и смотреть телевизор бесплатно. Назойливая реклама редко является обманом; ведь, в конце концов, мы покупаем кока-колу из-за ее вкуса, реклама же только о ней напоминает. Невозможно рекламой заставить людей длительное время покупать негодный товар.

113

Безусловно, у крупных компаний есть конкурентные преимущества. Хотя собственно стоимость производства мало подвержена экономии масштаба, такая экономия очень сказывается на амортизации фиксированных затрат. Учитывая, что в современной экономике значительная, а нередко и основная часть стоимости приходится на разработку, увеличение объемов сбыта позволяет снизить цену. Отметим, что этот процесс важен только для технологически «продвинутых» товаров, как программное обеспечение, и незначителен для товаров, цена которых состоит только из стоимости производства, как дешевые телевизоры. Так что в странах третьего мира экономия масштаба не наблюдается, и ТНК там особых преимуществ в себестоимости не имеют; как показывает опыт, зачастую их себестоимость выше, чем у местных фабрикантов.

114

С другой стороны, мелкие компании нередко существуют вокруг идей своих основателей. Поэтому те проекты, на разработку которых у крупных корпораций уходят значительные средства, малые компании могут реализовать без особых затрат. Отсюда можно сделать вывод, что у мегакорпораций есть конкурентное преимущество в разработке высокотехнологичных продуктов, тогда как у мелких – в их изобретении. Преимущество корпораций также девальвируется характерно низкой эффективностью использования капитала такими крупными субъектами.

115

Ошибочно смешивать индивидуализм с экономическим изоляционизмом. Отказываясь раствориться в обществе, человек вполне может с обществом сотрудничать: работая на фабрике или торгуя. Иной довод против крупного капитала, что современный человек в состоянии обеспечить себя самостоятельно, без работы в корпорации (именно в, а не на, т.к. он работает на себя, для получения дохода), глуп, ибо такая экономика самодостаточных индивидуальных хозяйств есть ни что иной как возврат к доиндустриальному производству, характерному для эпохи феодализма.

116

Социал-демократическое государство балансирует между поддержкой крупных корпораций, основных доноров и лоббистов, и мелких предпринимателей, важной группы избирателей. Государство бедное или честное пыталось бы занять промежуточную позицию, приемлемую или выгодную для обеих сторон. Современные богатые развитые страны могут позволить себе биполярную политику, щедро выделяя льготы и дотации обеим группам, поляризуя общество вместо его объединения или, еще лучше, предоставления самому себе.

Эволюционизм

117

Может ли анархизм позволить себе насилие или он, как идеология отсутствия принуждения, должен развиваться эволюционно? Прежде всего, следует отделять насилие от принуждения. Например, анархисты не возражают против дуэли, где применение силы является продуктом своего рода консенсуса участников. Что касается принуждения, то ошибочно было бы полагать, что анархизм полностью от него свободен. Общество должно запрещать и, следовательно, пресекать преступления против свободы жить и владеть, а также нарушения контрактов.

118

В период становления анархии, особенно важно будет «принуждение принуждателей», тех, кто пытается ограничить свободу индивидуумов; тех, кто совершает преступления против личности. В числе таких преступников неизбежно попадают и те, кто пытается насильственно изменить анархический строй. Под «насильственным» анархизм понимает любое решение, не принятое эффективным консенсусом (непосредственно жителями или судом, чьи полномочия и состав признаны консенсусом). В этом смысле, современный государственный строй, будь-то социализм или капитализм, введен насильственно. Возникает ситуация, когда анархисты могут считать себя вправе силой сломить существующий строй с целью установления свободного общества.

119

Несомненно, возникает странная ситуация. В то время как в анархическом обществе мы не признаем даже за большинством права насильственного изменения строя, мы полагаем, что меньшинство анархистов вправе насилием изменить существующий строй. Такое двуличие не может быть правильным. Оно и не может привести к положительным результатам: достаточно вспомнить провалившиеся попытки коммунистов силой затащить в рай.

120

Однако как же уговорить людей, привыкших к тысячелетиям рабства, принять свободу? Ответ очевиден: уговаривать, объяснять, разрушать государство изнутри, например, разъяснением возможности эксплуатации прорех в законодательстве, в особенности приятной очень многим неуплаты налогов. Естественной аудиторией анархистов являются предприниматели (но не менеджеры крупных корпораций) и квалифицированные работники, более всего страдающие от регулирования и налогообложения. Можно рискнуть в предположении, что и некоторые военные относятся к потенциальным адептам анархизма. Исторически, мы видели это на примере русской революции. Теоретически, профессиональные военные – люди самостоятельные, не боящиеся ответственности и склонные к приключениям и риску. Они должны ненавидеть контроль со стороны бюрократов. Поэтому весьма возможно, что армия поддержит анархистов. Конечно, таких в армии совершеннейшее меньшинство; большинство давно отвыкло думать и готово подчиняться начальству; но именно это меньшинство является ядром любой армии, именно оно выигрывает войны. На другом полюсе находятся новобранцы, почувствовавшие свою силу, но все еще отрицающие тупую армейскую власть; они также подвержены анархической агитации. По крайней мере, стоит обратить первоочередное внимание на агитацию среди военных, хотя бы с целью разложения армии перед конфликтом с государством. Ученые, привыкшие за столетие социал-демократии попрошайничать у государства, в своей массе тяготеют к левизне, и на данном этапе не представляют собой питательной среды для анархизма[8].

121

Важной тактической задачей анархистов является разъяснение мелким акционерам, тем работникам, которые совокупно как раз и владеют корпорациями, необходимости контроля над высшим менеджментом. Управление корпорациями зачастую оторвано от интересов акционеров, и преследует не максимизацию прибыли, а эгоистические и политические амбиции руководства: увеличение доли рынка, борьбу с конкурентами (а не привлечение потребителей), экономически неоправданную глобализацию с целью демонстрации своего присутствия во всем мире, диверсификацию и укрупнение. Хорошо известны и злоупотребления в сфере управления: орбитальные зарплаты и benefits, манипулирование отчетностью с целью удержания своей должности, обман акционеров. Контроль акционеров значительно упрощается с распространением практики удаленного голосования, а также появления пособий и программных средств анализа отчетности. Превращение корпораций из инструментов удовлетворения амбиций менеджеров в рыночных субъектов устранит многие из видимых недостатков крупного капитализма.

122

Предсказание будущего – неблагодарное занятие. Эволюция вносит в жизнь качественно новые элементы, не зная которых, невозможно предугадать развитие общества. В разгорающемся споре о возможности программирования людей, создания приемлемой для них искусственной реальности слишком много белых пятен. Анархисты должны исходить из недопустимости навязывания чужой воли в любой форме, в т.ч. и трудно представимым сейчас путем подмены собственной воли, обходного маневра по отношению к рациональному анализу. В таком случае, как и в случае любого другого не добровольного подавления свободной воли человека, анархисты вправе применять силу по отношению к угнетателям – в своих интересах или для освобождения других людей.

123

Вездесущий бюрократический контроль – изобретение последних столетий, когда появилась система коммуникаций, обеспечивающих эффективный надзор за каждым человеком. Любое общество способно самоуправляться – оно так и делало тысячи лет. Поэтому нет особой нужды в переходном периоде от государства к анархии. Рыночный механизм обеспечит экономическое взаимодействие, криминальная полиция – отсутствие массовых нарушений свободы жизни и владения, а больше ничего и не требуется. Постепенно «с нуля» возникнут умеренные формы добровольной самоорганизации, но и без них общество не будет страдать – по крайней мере, упущенная выгода в связи с отсутствием коллективных проектов будет меньше убытка от деятельности бюрократии в переходный период.

124

Анархисты могут стремиться к участию в работе парламента, чтобы централизованно бить в уязвимые места: блокировать работу парламента, вносить в него раскол, эксплуатировать автономию местного самоуправления для децентрализации власти, высмеивать и отменять тысячи бесполезных нормативных актов, организовывать массовое движение за уход от налогов и против армейского призыва, использовать гражданское неповиновение и «забастовки усердия», в конце концов, чтобы получить доступ к СМИ для пропаганды.

125

Государство в своем загнивании сделает несвободу невыносимой: орбитальные налоги, разросшееся законодательство, детальное регулирование. Причем, чем больше людей станет уходить из государства, тем более невыносимой его политика будет становиться для остальных: ведь государство вынуждено будет повышать налоги, чтобы прокормить своих бюрократов, и усиливать регулирование, чтобы ограничить отток налогоплательщиков.

126

Не случайно даже капиталистические государства сейчас приходят к выродившемуся социализму. Коммунизм нужен не рабочим, а бюрократии. Рабочие и капиталисты могут прекрасно регулировать свои отношения в рамках свободного рынка, где нет легальных возможностей для монополий и принуждения. А вот бюрократам действительно необходим строй, который обеспечивает им максимум полномочий. Эти полномочия – в госрегулировании, в возможности распределять и ставить других в зависимость от себя. Эту тоталитарную цель проповедовали коммунисты, и к ней постепенно приходит авторитарная бюрократическая клика государств, которые еще номинально остаются капиталистическими.

127

История движется не по прямой, как полагал Маркс, а по дуге, подобно маятнику, или, точнее, по спирали. Человечество балансирует между полюсами анархии и рабства. Когда рабство (от вождя племени, монарха или социал-демократического государства) становится невыносимым, на его развалинах возникает свободное общество. На каждом витке, это общество становится все более свободным. Если раньше максимальной свободой была зависимость только от далекого монарха, потом – система гильдий в свободных городах, то следующая форма свободы может быть очень близка к абсолютной. Такой процесс идет сейчас. Государство стало чересчур обременительным, чтобы разумное меньшинство, производящее подавляющую долю валового продукта общества, готово было дальше терпеть этот строй.

128

Что может сделать это меньшинство на фоне люмпенизированного большинства, боящегося ответственности и рассчитывающего на постоянную помощь государства в мире, который стал слишком сложным для восприятия? Оно может ничего не делать, точнее – перестать делать что-либо для государства. Оно может уйти из общества. Это тем более реально, что на сегодня основной источник добавленной стоимости находится в нематериальных продуктах, идеях. Интеллектуальным трудом не обязательно заниматься в мегаполисе. В результате, наиболее разумные, производительные члены общества могут выйти из него, и жить в политически изолированных общинах или, более точно, поселениях, которые и станут зародышами анархистского общества. Политическая изоляция не предполагает экономической: общества, живущие под властью государства, все равно будут нуждаться в продукте труда тех, кто ушел от регулирования и налогообложения.

129

Куда можно уйти, если государство повсюду? Очевидным промежуточным вариантам являются изолированные поселения в пределах существующих государств. Влияние государства можно, в основном, ограничить уплатой налогов, да и их можно свести к минимуму, используя в поселении наличный оборот. Более интересно купить банановую республику с хорошим климатом и доброжелательным населением, и объявить ее зоной анархии. Несомненно, при надежной полицейской защите, многие устремятся в такое место, как уже сейчас жители развитых стран переезжают в некоторые страны третьего мира, пользующиеся хорошей репутацией и бюрократия в которых ненавязчива.

130

Будучи лишенными того продукта, создаваемого немногими, который они привыкли распределять в свою пользу, бюрократы и люмпены не смогут долго поддерживать государственный строй. Этот строй зиждется на ограблении продуктивного меньшинства большинством. Когда это ограбление станет невозможным, государство утратит цель своего существования. То есть, конечно, демократия может существовать и без значительного налогообложения и редистрибуции, как в Древних Афинах, но прежние вопросы, решавшиеся на демократических собраниях, изрядно утратили актуальность. Войны стали менее популярными, а общественные проекты или философские темы трудно обсуждать среди миллионов жителей какого-нибудь мегаполиса. Единственное, что до сих пор было их общим интересом, что удерживало этих людей в группах, контролируемых государством и зависящих от него – это древняя надежда на добычу. Уже не от внешнего врага, а от более богатых соседей; полученную не в бою, а через налогообложение; распределяемую не на площади, где лежат трофеи, а в кабинетах бюрократов.

131

Наиболее продуктивное меньшинство уйдет из общества по двум основным причинам: для разумных людей невыносим диктат тупости, изложенный в виде законов; предприимчивые люди не хотят отдавать львиную долю своего заработка, отбираемую у них в виде налогов. Так на закате феодального строя ремесленники и торговцы переселялись в свободные города, уходя от прежней власти. Как и при каждой предыдущей смене строя, новое должно набрать критическую массу. Когда, с одной стороны, свободных поселений станет достаточно много, а, с другой стороны, прежнюю власть уже невозможно будет поддерживать экономически из-за утечки продуктивных ресурсов (людей), тогда произойдет очередной социальный катаклизм.

132

Создание поселений отнюдь не противоречит идущей глобализации. Напротив, много мелких субъектов гораздо легче смогут объединиться и интегрироваться, чем несколько крупных. Аналогично, емкость можно гораздо плотнее засыпать мелким песком, чем крупными камнями. Поселения будут настолько мелкими, что не смогут стремиться к доминации. Тем самым будет ликвидирована основная проблема международной кооперации: в то время как в рамках государства люди примерно равны, и система «один человек - один голос» не вызывает особых нареканий, государства настолько различны по своей мощи, что ООНовская система «одно государство – один голос» абсурдна, а распределение голосов пропорционально мощи не только неэтично, но практически нереализуемо из-за трудности формального определения мощи или другого расчетного параметра. В глобальном содружестве общин, все они будут более или менее равны, примерно соответствуя равенству людей в общине или государстве. Такое равенство общин будет диктоваться естественным ограничением их размера; чрезмерный рост маловероятен из-за возникающих в большой группе трудностей с формированием консенсуса. В любом случае, при отсутствии существенного военного потенциала и налогообложения, voting power общин может быть пропорциональна числу их членов. В упрощенной схеме, за каждой общиной сможет быть закреплен один голос. Тем самым будет реализована возможность справедливого – и, соответственно, эффективного принятия решений на глобальном уровне: опять же, только консенсусом, и только по базовым вопросам, не предполагающим разногласий у разумных людей. Конечно, некоторые общины могут отказаться и от таких решений – и они, безусловно, вправе это сделать в той мере, в которой этот отказ не нарушает свободы жителей других общин (так, они не могут скрывать у себя террористов).

133

Как обычно, прежняя власть применит силу в попытке уничтожить зарождающийся строй. При современном уровне военной техники, даже чрезвычайно ослабевшее государство сможет уничтожить любое анархическое поселение. Ситуация далеко не безнадежна, ибо у анархистов есть возможности ответа. Первые анархисты будут квалифицированнее, чем общество в среднем; они придумают способы защиты, в т.ч. и относящиеся к ненасильственной тактике, как психологическая обработка и программирование противника.

134

Поселение может нанять коммерческую армию. Такие существовали всегда и, после нескольких веков забвения, появляются сейчас. Они пока еще существуют как консультирующие фирмы, но, как показывает опыт, могут за несколько недель развернуться в армию. Хотя такие коммерческие армии еще не сравнимы по масштабам с теми, которые принадлежат крупнейшим государствам, они уже доказали свою способность побеждать государства мелкие, и нет причин, почему бы они не смогли накопить достаточную мощь, чтобы обеспечить надежное сдерживание агрессивного государства[9].

135

Вариантом защиты остаются военные действия малого масштаба, обычно тенденциозно именуемые терроризмом, позволяющие свободным поселениям самостоятельно представить адекватную ответную угрозу при агрессии со стороны государства. В тройке самых смертоносных видов оружия, химическое - биологическое - ядерное, первое доступно обеим сторонам, второе особенно удобно для изготовления небольшими, технологически развитыми поселениями, а третье пока еще является прерогативой государства. Тем более, изготовление ядерного оружия совсем уж примитивными странами доказывает, что эта технология пятидесятилетней давности не так сложна, как ее пытаются представить. Анархисты, несомненно, смогут отстоять свою свободу у рушащегося колосса государства[10].

136

У анархистов нет достаточного повода применять насилие сейчас. Гораздо эффективнее употребить эти усилия на уход из прежнего общества и создание нового. Смена общественного устройства всегда приходила усилиями пассионариев, будь-то коммунистов (идеология) или бюргеров (экономика). Однако не стоит отрицать значение и тех, кто тихо покидает прежний строй. Так возникла Америка. Так выжило христианство. Анархические поселения станут положительным примером для людей, еще скованных догмой государственного рабства, тогда как насилие, наоборот, отпугнет их. В классическом примере, преждевременное использование социалистами 19-го века угроз, а затем, в 20-м веке, и насилия привело к тому, что от них отвернулось все цивилизованное человечество. Так же хулиганствующие левые антиглобалисты вредят анархизму. Однако насилие для защиты своей свободы остается правом анархиста, как и любого человека. Оно понадобится, когда государство будет пытаться разогнать анархистские поселения. Но тогда и симпатии общества будут на стороне анархистов, как они были на стороне Парижской Коммуны: люди будут сочувствовать тем кто, пытаясь жить без насилия, по своим правилам, пострадал от насилия государства. И такую борьбу анархистов – против солдат и полицейских, а не рядовых граждан - общество поддержит.

137

Ничто не мешают созданию даже – ведь анархисты вправе отстаивать свою свободу, бороться против тех, кто пытается их принудить (в этом смысле, армия вполне аналогична полиции). Таковой в значительной степени была махновская армия. В нее никого насильственно не втягивали. Махно стремился лишь победить красный тоталитаризм, а не насадить свой строй или объявить себя авторитарным правителем. Эта доктрина ограниченной войны, только с целью сопротивления насилию, вполне может стать образцом для анархистов. Другое дело, что на практике в отношениях со внешним миром редко какая армия может остаться анархической группой, уважающей права тех, кто не участвует в конфликте.

138

Эффективность конфронтации доказана восстанием Спартака, большевистской и нацистской революциями. Конфронтация бывает успешной даже при малочисленности, если имеет место достаточный энтузиазм. Анархисты, вообще говоря, малочисленны и пассионарны, поэтому, технически, путь конфронтации для них открыт. Она пригодна для достижения краткосрочных целей, как (ненужное) установление авторитаризма, слома старого строя, уже ставшего бессильным, в конце концов, для красивого примера потомству (коммунары). Было бы привлекательно насилием уничтожить загнивший государственный строй, но сейчас это еще невозможно; он слишком силен. В этой связи, можно только приветствовать агрессию радикальных анархистов, не связанную с насилием против индивидуумов: саботаж в отношении государственных объектов и даже интернет-сайтов. Такие действия привлекают внимание к анархизму, не подрывают доверие к нему, и информируют государство о том, что есть люди, которые готовы бороться с его эксцессами.

139

Революционное насилие едва ли приводит в поставленной цели. На месте энтузиастов появляются подонки, которые затем становятся бюрократами. Революция погибает почти всегда, а с ней и изначально декларированная крайность в политике. Но она оставляет после себя нечто новое по сравнению с прежним режимом, и не бесполезна. Энтузиазм, вызванный взятием Бастилии, быстро угас перед лицом отсутствия желательных изменений, но акция послужила уроком тиранам, положила начало распаду монархического тоталитаризма.

140

Не стоит удивляться плачевным результатам Французской революции, которая заменила произвол монарха произволом революционной бюрократии. Путем заблуждения одних и обмана других было легитимизировано то насилие над личностью, которое утратило свою законность в глазах общества, когда оно исходило от монарха. Замена фасада при сохранении содержания является свойством революций; глубинные изменения возможно только эволюционно.

141

Другое дело, что анархисты отвергают конфронтацию, как нарушающую свободу личности (сторонников других взглядов). Поэтому, по своей сути, анархизм – либеральное, эволюционистское движение. Однако и путь конфронтации анархистам не заказан, если требуется сломить сопротивление тех, кто склонен игнорировать или подавлять идеалы свободы. Такая конфронтация аналогична полицейской функции в свободном обществе, где репрессиям подвергаются те, кто вредит окружающим. Здесь, как и в любом вопросе, не может быть категоричности: или конфронтация, или ее отсутствие. В основном, эволюционизм. Но и конфронтация может быть необходима для решения узкого круга проблем, связанного с преступлениями государства против личности. Важно, что анархистское общество не подавляет (как коммунисты), но противодействует подавлению.

142

Не следует стесняться эволюционизма. Любое движение живет в обществе, действует его методами, пока не сможет установить свои. Так, большевики участвовали в многопартийных собраниях, а английские либералы были членами монархического парламента.

143

Традиционные политические движения рвутся к власти, чтобы при помощи рычага государства насадить свои взгляды. Анархисты предпочитают, чтобы власть двигалась к ним: разлагалась, и своим загниванием подталкивало общественное мнение к анархизму.

Аксиоматика анархизма

144

Из накаленных дебатов о легитимности правого анархизма, можно сделать вывод о принципиальной разнице исходных позиций. Вероятно, многие помнят, что нет смысла пытаться доказывать теорему, не договорившись о системе аксиом. Можно продолжать прения до посинения, но доказать что-либо друг другу не удастся. Что сейчас и происходит в анархической дискуссии.

145

С другой стороны, политическая философия во многом проще математики, и достаточно определиться с системой аксиом для того, чтобы многие вещи стали очевидными.

146

Спектр занят следующим образом: коммунисты во главу угла ставят социальную справедливость (как ее определить, как совместить несовместимые интересы различных групп - другой вопрос). Как показал опыт, они готовы ради этой справедливости пожертвовать всем. Их аксиома - абсолютный приоритет некоей формы справедливости.

147

Аксиома анархизма - абсолютный приоритет свободы личности. Мы не готовы жертвовать его малейшей толикой для какой-либо цели, будь-то социальная справедливость или какая-либо иная задача. Действительно, мы готовы, так сказать, "принуждать принуждателей", т.е., преследовать тех, кто посягает на свободу личности, например, убийц. Однако каждый, кто не принуждает другого (быть рабом, платить налоги и т.п.) должен пользоваться абсолютной свободой. Мы не готовы принуждать его платить налоги, делиться с неимущими (для этого существует добровольная благотворительность) или платить зарплату не меньше минимальной. В целом, анархисты отрицают любое государственное регулирование, любое ограничение свободы личности, будь-то свобода передвижения, образа жизни или предпринимательства. В этом смысле, анархисты правее неолибералов, которые просто в той или иной мере хотят уменьшить влияние государства на общество.

148

Ближайшее к анархизму «легальное» течение – либерализм. Если анархизм предлагает абсолютную свободу как полное отсутствие регулирования, то либералы, в зависимости от своей категоричности, согласны на тот или иной минимум регулирования в рамках государства. Либерализм, как и анархизм, занимает левый край политического спектра в своем стремлении к упразднению государственных институтов с целью освобождения людей. Оба течения занимают правый край спектра как сторонники максимального экономического консерватизма – свободного рынка без неологизмов госрегулирования.

149

Конечно, такая двойственность не естественна; она объясняется искаженной системой координат. Изначально, либерализм считался левым движением, требуя реформ политических (устранения монархии и сословий) и экономических (прекращения аристократических и олигархических привилегий). Только когда в сознании общества место слева устойчиво заняли социалисты, также требовавшие свержения существующего строя – но с совершенно другими целями, либералам пришлось от них дистанцироваться на другом краю спектра. В современном мире, правизна либералов вполне обоснована: они пытаются сохранить существующие экономические свободы, на которые ежедневно посягают социал-демократы.

150

Основа либерализма – абстрактность законодательства, т.е., одинаковая его применимость и к рабочим, и к парламентариям. Предполагается, что, испытывая бремя своих же законов, парламентарии не будут принимать, а предприниматели – лоббировать нормы, направленные на необоснованное подавление индивидуумов. Одинаковая применимость, по мнению либералов, влечет за собой разумность принимаемых законов. Конечно, реализация системы юрисдикции, при которой закон не служит интересам какой-либо конкретной, заранее известной группы, стала бы огромным шагом вперед. Но ведь равность ограничений субъективна; одинаковое применение законов по-разному ограничивает людей. Поэтому анархизм идет дальше, и требует равенства в принятии решений о введении ограничений. При анархизме, за закон должен проголосовать каждый человек; большинство или самая крупная группа не имеют преимущества в навязывании своего мнения. Такой подход означает добровольность принятия на себя ограничений.

151

Конечно, выглядит привлекательно ограничить свободу нескольких крупнейших капиталистов, принудив их к соблюдению определенных социал-демократических правил. Однако не следует забывать, что принуждение начнет распространяться, только дай ему лазейку. Вскоре регулированием (принуждением) будут охвачены очень многие. Кроме того, владельцы крупных корпораций – это десятки миллионов мелких акционеров. Поэтому такое регулирование (принуждение) даже изначально будет нарушать интересы слишком многих. Как показано в главе ко крупном капитале, такое ограничение невозможно реализовать на практике.

152

Иная точка зрения у называющих себя анархо-коммунистами: они пытаются маневрировать между свободой и справедливостью. Но, чтобы добиться того, что (по мнению некоторых) справедливо, придется подавлять свободу многих: ограничивать их свободу предпринимательства, заставлять платить налоги, в конце концов, заставлять их согласиться с этой моделью справедливости (в СССР для этого пришлось уничтожить целый класс свободных крестьян, ибо справедливость люмпенизированных рабочих им не нравилась). Анархо-коммунисты, т.о., занимают промежуточную позицию между анархизмом и коммунизмом.

153

Поэтому достаточно свести анархическую дискуссию к вопросу о выборе аксиом. Анархизм лучше не потому, что он реальней коммунизма. Просто мы выбрали другую систему аксиом. Для анархистов важнее свобода, для коммунистов – произвольная справедливость.

154

Для анархистов, граница пролегает не между крупным и мелким капиталом, социализмом и капитализмом, и т.п., а между принуждением и его отсутствием. Те, кто готов платить свободой за некую справедливость, согласятся на социал-демократию. Те, для кого некая справедливость важнее всего – на социализм. Для анархистов же свобода является абсолютным приоритетом. Будучи свободным, человек может вместе с единомышленниками избрать любой путь: альтруиста, коммуниста, самурая или кого угодно по своему усмотрению; при анархии он не сможет принуждать других следовать своим взглядам. И это все, чего требуют анархисты[11] – свободы от принуждения. Анархия – не схема общественного устройства, а чистая доска, на которой каждый может нарисовать свою схему – или приклеить понравившуюся ему чужую схему.

155

Позиция анархо-коммунистов, посередине, не плоха сама по себе [12], если это допускается принятой системой аксиом. Но социализм под давлением бюрократии и реципиентов-люмпенов имеет тенденцию дрейфа к коммунизму – даже в декларируемо капиталистических государствах. Не зря коммунисты радуются, что современное социал-демократическое государство очень близко к их модели.

156

Анархисты не должны поддаваться на провокационные попытки втянуть их в бесплодную дискуссию о терминах, о том, что есть настоящая свобода для человека – как полагают коммунисты, она реализуема только в обществе, поскольку наивысшим удовлетворением для человека как социального животного является служение обществу. С одной стороны, не похоже, чтобы люди были настолько альтруистичны – хотя, конечно, какая-либо иная цивилизация вполне могла игнорировать материальное и стремиться к духовному, или даже к общественным ценностям (не путать с группами буддистских монахов, поскольку они представляют собой не отдельную цивилизацию, но собрание «духовных радикалов» существующей); наличие эксцентричных групп никак не обосновывает возможность ненасильственного распространения их взглядов на всех членов общества. Но вопрос, как правильно реализовывать свою свободу, к чему стремиться, вообще выходит за рамки анархистской доктрины. Задача анархистов – освободить человека, чтобы он мог действовать, как ему заблагорассудится: строить дворцы или жить в бочке, или даже всю жизнь изготавливать бочки для других; коммунисты в таком обществе будут вправе ненасильственно проповедовать, например, последний вариант. Аналогично, анархистов не интересует спор о морали: этична ли поляризация богатства или требуется равенство; анархисты довольствуется естественным состоянием, где каждое действие человека – результат его добровольного выбора. К чему приведет развитие такого общества, не имеет значения (хотя мы уверены, что результат будет для всех привлекательным).

157

Анархо-коммунизм, на самом деле, не имеет никакого отношения к анархизму. Он является лишь умеренной формой коммунизма, т.е., разновидностью социализма. Суть анархизма ясно видна из его названия: безвластие. А анархо-коммунизм не может существовать в отсутствие власти; ему необходим аппарат принуждения и распределения.

158

Неважно, правильны ли экономические гипотезы социалистов. Неважно, корректен ли их моральный кодекс. Даже если, закрыв глаза на факты, предположить правильность того и другого, это ничего не значит для анархистов. Пусть естественное, свободное, нерегулируемое состояние общества экономически и этически хуже, чем могло бы быть при социализме – анархисты все равно предпочтут свободу процветанию или равенству.

159

Анархизм, тяжесть индивидуализма – строй продуктивного меньшинства, скептически относящегося к большинству и его лидерам. Именно меньшинство не соглашается с традицией и выдвигает новые идеи. Меньшинство всегда страдает от демократии. Большинство не хуже само по себе, просто под давлением государства оно утратило или не развило в себе способность анализировать. Когда анархизм вернет людям личную ответственность, большинство перестанет существовать. Оказавшись перед необходимостью сформировать собственное мнение, оно разобьется на множество небольших групп, «меньшинств». Как и современное меньшинство, они уже не захотят следовать демократически навязанному мнению.

160

Французская революция грешила толкованием. Вместо декларирования свободы, революционеры приняли декларацию прав. Однако сама концепция права подразумевает, что истинная ценность лежит вовне (по мнению социалистов, они заключается в общественном благе), а человек уже получает некий набор прав как своего рода иммунитет, ограждение от того притеснения, которое неизбежно будет вызвано неограниченной реализацией внешних по отношению к нему ценностей, как интереса общества.

161

Право является позитивной нормой; оно позволяет человеку что-либо требовать, в данном случае, у государства. Тем самым заведомо устанавливается подчиненный статус человека по отношению к государству, статус, так сказать, гордого просителя. Люди 18-го века не могли четко осознать, что, наоборот, государство и иные общественные институты должны быть подчинены человеку. Права могут быть у государства (общины), права, явно и добровольно делегированные ему общественным консенсусом. У человека же изначально могут быть только свободы. Точнее, одна свобода; отсутствие принуждения со стороны других людей.

162

Уже в процессе распоряжения свободой, у человека возникают права. Более точно, права возникают на основании договора: или общественного договора о делегировании государству определенных налогов в обмен на некие блага, или частного контракта, по которому лицо получает право требовать от другой стороны исполнения взятых на себя обязательств.

Экономическая основа анархизма

163

Любая политика основана на экономике. Политика есть организационная структура экономики. Поэтому неолиберализм и пытается освободить экономику от большей части госрегулирования. Освобождение экономики постепенно освободит и политику, как капитализм разрушил феодальное и монархическое устройство. Анархизм идет еще на шаг дальше, и предлагает вовсе избавиться от государства, власти и регулирования.

164

По утверждению анархо-коммунистов, они добиваются политической и социальной свободы при сохранении экономического регулирования. Это невозможно, и не только потому, что регулирование неизбежно означает принуждение, будь-то моральное, законодательное или физическое. Просто без экономической свободы невозможна свобода политическая. Прежде всего, экономическая функция: производство, владение, потребление является важнейшей сферой интересов индивидуума. Абстрактные моралисты могут сколько угодно рассуждать о том, что лучше жить в бочках, находящихся на балансе общины, но суть человека от этого не меняется: современной цивилизации свойственно прочно укоренившееся стремление владеть. Ограничение владения превращает людей в крепостных, принадлежащих не феодалу, а общине. Будучи экономически зависимыми от общины, они не смогут даже мигрировать – у них просто не будет для этого средств.

165

Социал-демократическая попытка ограничить свободу владения только для некоторых неизбежно обернется провалом. Определение круга предпринимателей, подлежащих регулированию, чрезвычайно субъективно. Крупные предприниматели не глупы, и находят лазейки в регулировании. В ответ появляется новое регулирование, увеличивая объем законодательства по спирали. Чтобы наверняка охватить крупнейшие корпорации, законодатели вынуждены расширять круг подлежащих регулированию. И не успели оглянуться, как вновь возникла потребность в государстве. Нужно представить себе, насколько абсурдно регулирование крупных капиталистов люмпенами, которые ничего в их работе не понимают, завидуют им и ненавидят их.

166

Кроме того, невозможно реализовать политическую свободу без неограниченного права владения. И не только потому, что регулирующее собственность большинство всегда будет иметь тенденцию ограничивать собственность оппозиционных политических групп; например, многие государства не признают совместную собственность «семей» лесбиянок. Наличие значительных свободных ресурсов необходимо для финансирования новых политических идей; так, большевиков финансировал крупный капиталист Савва Морозов. Свободные (коммунисты бы сказали – излишние) ресурсы очень полезны и для обеспечения культурного разнообразия. Хотя создатели многих направлений искусства были очень бедны, их направления получили распространения постольку, поскольку богатые люди создали на них спрос.

167

Сторонники коммунистических общин, в которых люди неразрывно связано, обычно экономическими узами общей собственности на средства производства, прославляют мораль таких групп. Но не может быть хороша мораль, прославляющая искусственный мир, существующий только в условиях несвободы, регулирования. Напротив, естественный, свободный, нерегулируемый мир является высшим проявлением морали. Именно в нем возникает та ответственность индивидуума перед ближними, которая не навязана законом и не реализуется путем налогообложения, а проистекает из самой сути человека, из сочувствия и заботы, которые - он знает - в свободном обществе некому проявить, кроме него самого. Он перестает рассчитывать на государство в вопросе осуществления этих функций, в то время как в современном обществе эти чувства в человеке атрофируются за ненадобностью. Можно спорить, являются ли эти чувства самостоятельными, или же они проявляют надежду человека, что и о нем при необходимости позаботятся, но это не меняет сути дела. Эти чувства свойственны человеку, и их свободное проявление как раз и означает моральность.

168

В свободном обществе рассматриваются только индивидуальные ценности, а их совокупность лишена смысла; нет никаких трансцендентных над-индивидуальных ценностей. Поэтому нет задачи отстаивания несуществующих общественных ценностей путем экономического принуждения. Анархизм освобождает человека также и от большой доли "добровольного принуждения". Переговоры, компромиссы – это демократия. В анархизме нет поля для переговоров, нечего обсуждать. Не вреди другому, и делай, что хочешь.

169

В результате демократического компромисса никто не получает то, чего он хотел. В результате анархического безусловного (не отягощенного дополнительными условиями) консенсуса, люди соглашаются только на то минимальное регулирование, которого хочет каждый из них. Деятельность парламентов хорошо иллюстрирует несовместимость компромисса и консенсуса: какое бы промежуточное соглашение ни вырабатывалось, трудно собрать даже квалифицированное большинство для его поддержки, и почти никогда не достигнуть общего согласия. Некоторые люди более терпимы к нарушению своих интересов, некоторые - менее. Демократия позволяет отсечь принципиальное меньшинство, которое не готово поступиться своими интересами - иначе говоря, то, которое готово отстаивать свои взгляды. Это меньшинство всегда станет преградой для достижения консенсуса в отношении компромисса. Отсюда видно, что переговоры и компромиссы сохраняются в частной жизни. Никто не мешает предпринимателю и работнику достигнуть соглашения в отношении зарплаты, покупателю и продавцу - в отношении цены. В частных переговорах нескольких людей достижим компромисс, приемлемый для всех участников переговоров. Если он достигнут - то обязывает только участников, а не кого-либо другого. А если он не достигнут - то и участники ничего не утратили. В анархизме заведомо нет места только для публичного компромисса, который предполагает наличие несогласных - и требует отсечь их от голосования.

170

Анархизм ведет к распаду общества, его сложившихся институтов (ненужного) взаимодействия и (принудительного) регулирования. Этого не нужно стесняться, в этом нет ничего плохого.

171

Если человек – только общественное животное, то ему и место в социалистической коммуне. На самом деле, как и любой процесс, человек балансирует между двумя крайностями: общественного сосуществования и индивидуализма. Его комфортная точка – где-то между ними. Тысячелетия цивилизации создали систему общественных институтов, цепко затягивающую человека в крайность коммунального существования. Это и понятно: любая организация стремится охватить всех, хотя бы для этого, чтобы не оставить (вовне) диссидентов, смущающих ее членов возможностью существования без организации. Анархизм же стремится разрушить паутину накопленных коммунальных институтов для того, чтобы свободный человек сам решал, в какой мере ему двигаться в сторону общества. По умолчанию, он индивидуалистичен и свободен. И только сам, без давления общественных институтов, он решает, в какой мере он готов влиться в общество, ограничить свою свободу и делегировать свои полномочия свободного индивидуума обществу (например, согласившись на юрисдикцию суда, или вступив в клуб филателистов). По мере повышения эффективности труда, человек все меньше зависит от группы (общины, семьи); все более индивидуалистичный образ жизни может быть экономически поддержан.

172

Людям, привыкшим к государству, трудно понять, насколько оскорбительно для свободного, гордого индивидуума обращаться по самым мелким вопросам за разрешением бюрократа или даже сверяться с пыльными кодексами законов, составленных этими бюрократами. Насколько для него оскорбительно жить в постоянной зависимости от мнения большинства или, тем более, просто самой крикливой фракции в парламенте. Насколько ему противно следовать за толпой, в которой утрачивается его индивидуальность. Демократия подрывает мораль и ответственность. Социализм их уничтожает.

173

Анархистам чуждо намерение изменить мир. Они хотят жить и дать жить другим. Задача – полностью освободить человека, будь-то в личной жизни, экономике или политике. А тем самым уже придет любовь вместо семьи, рост ВВП вместо планирования, независимость вместо рабской покорности большинству. .

174

Совместное достижение цели, хотя и важно, не является основной причиной объединения индивидуумов. Основная причина - установление запретов для комфортного общежития (не убивать, не красть, или не включать громко музыку после 11 вечера). Необходимый для этого консенсус достижим не только в мельчайших группах. Он возможен в практически любой группе, если объектом консенсуса являются те основные вопросы, по которым заведомо имеется общее согласие, как заповеди.

175

Сфера существования совместных целей в анархическом обществе минимальна. Прежде всего, цели у людей различны, и добиться консенсуса весьма проблематично. Кому-то нужны тротуары, а кому-то – дороги; кому-то – та дорога, а кому-то – иная. В обществе, основанном на свободном рынке, практически все имущество будет находиться в частной собственности, а даже имущество общины, как улицы в центре города, будет обслуживаться частными компаниями. Поскольку совместные цели предполагают объединение имущества (в т.ч., усилий), то, в условиях всеобъемлющей частной собственности, такие цели почти отсутствуют.

176

Следует различать два типа власти: добровольную, вроде клуба филателистов, где все подчиняются уставу, и могут выйти в случае несогласия (аналогично - САУ), и принудительную, где избавиться от государственной машины или невозможно, или (путем эмиграции) весьма дорого. Нас устраивает именно добровольное подчинение, которое будет присутствовать в почти любой анархической общине.

Справедливость

177

Приходится слышать, что капитализм неразрывно связан с несправедливостью. О похожей проблеме задумывался еще Конфуций: «Мне говорят, что жизнь тяжела. Я спрашиваю: по сравнению с чем?» Так и здесь, позиция зависит от того, что считать справедливостью. С позиции анархизма справедливость – естественное состояние вещей в отсутствие принуждения. Применительно к данному вопросу, соотношение зарплат на свободном рынке справедливо по определению. Естественно, рынок должен быть по-настоящему свободен: без картелей работодателей и профсоюзов работников, без государственного регулирования и без лоббирования. Вопреки распространенному мнению, зарплаты на свободном рынке не отражают заслуг или труда человека; они зависят от ценности его труда в конечном продукте. Так, существует тенденция более высоких зарплат на более высоких звеньях технологической цепочки: в отсутствие монополий и протекционизма, зарплаты в автомобилестроении выше, чем в производстве стали, бухгалтер зарабатывает больше рабочего. Это не чей-то злой умысел, но следствие ряда причин: более высокого образования, тенденции связывать стоимость труда со стоимостью контролируемого им продукта (вверх по технологической цепочке стоимость или объем товара, с которым имеет дело работник, увеличивается), а, в случае административного персонала, еще и значительной (противоречащей интересам акционеров) степенью свободы в распоряжении финансами, направляемыми, соответственно, диспропорционально для личной выгоды в виде завышения зарплаты.

178

Зависимость зарплаты от стоимости продукта, а не только усилий, показывает, что работник и предприниматель стали, фактически, партнерами в производстве, и имеют сходные, а не противоположные интересы в современной экономике без значительной безработицы. Работник не продает свой труд предпринимателю для дальнейшей перепродажи в составе цены товара, извлекая марксову прибыль из этой продажи, но является партнером предпринимателя, вместе с которым они изготавливают и продают товар. Партнерство не равное; в чем-то работнику лучше, в чем-то – хуже. В отличие от предпринимателя, он не несет риска и получает свою долю сразу, не дожидаясь реализации товара; обратной стороной медали является то, что рабочий типично зарабатывает меньше предпринимателя. Однако, с учетом банкротств и убытков, похоже, что рабочие в среднем зарабатывают больше предпринимателей. То, что последние как группа работают с убытком, видно из того, что в долгосрочной перспективе, например, за сто лет, ни одно предприятие не имеет такой прибыли, какую обеспечивает консолидированная ставка банковского депозита. Рентабельность труда предпринимателя (доходность на привлеченный капитал) тоже обычно ниже, чем у рабочего; на самом деле, рентабельность труда измеряется сотнями процентов (инвестиции рабочего – затраты на образование и поддержание минимального прожиточного уровня).

179

Справедливость поддерживается тем, что никто не запрещает человеку избрать ту или иную профессию. Аналогично, было бы некорректно называть несправедливым договор, заключенный без принуждения между двумя компаниями, если одна из них считает, что ее товар должен был быть оценен дороже; ведь компания сама решала, какой товар производить и кому его продавать; подобно и рабочий добровольно решает, какую профессию и, соответственно, какую зарплату избрать.

180

Критика свободного владения нередко основывается на предполагаемой неэтичности распределения доходов вне зависимости от личных заслуг. Сторонники этого взгляда игнорируют, что не лучше механизм распределения и при социализме. На самом деле, социалистический механизм гораздо хуже, т.к. он зависит от произвола бюрократов, ранжирующих заслуги (и, соответственно, определяющих доходы) по своему усмотрению. Преимущество распределения доходов при свободном владении в том и заключается, что оно свободно, а именно, протекает без внешнего принуждения. Прямой зависимости между доходами (или, в более широком смысле, достижениями) и заслугами заведомо не может быть. Кто-то умнее, кто-то красивее, а кто-то не обладает ни одним из этих качеств; кто-то родился в семье алкоголиков, а кто-то – трезвых профессоров; кому-то повезло, кому-то – не так. Рыночный механизм обеспечивает справедливость в среднем, но не в каждом конкретном случае. Так, хаотически движущиеся молекулы газа в среднем имеют определенную скорость, но скорость каждой молекулы более или менее отклонена от среднего, причем случайным образом: имеются несколько очень быстрых молекул, и несколько очень медленных; причем, быстрые могут стать медленными, и наоборот. Это прекрасная социальная аналогия.

181

Одним из явных, и часто критикуемых проявлений неравномерности распределения доходов является наследование. Не будем останавливаться на том, что его не решились запретить даже в социалистических странах. Для анархиста важен аспект свободного распоряжения: как можно ограничивать право собственника распорядиться своим имуществом? Он вправе подарить его фонду, государству или кому-либо еще по своему усмотрению, в т.ч., очевидно, и с условием передачи после своей смерти, т.е., в порядке наследования. Попытки ограничить наследование путем драконовского налогообложения, предпринятые в социал-демократических странах, провалились перед изобретательностью населения. Для избежания налогов на наследство возникли структуры трастов, прижизненной передачи, некоммерческих фондов и т.д. Обложение наследства также противоречит налоговой доктрине, по которой объектом обложения являются доходы. В процессе наследования, чистый доход равен нулю, поскольку имущество переходит от одного человека к другому. Правильно было бы облагать налогом получателя наследства, начисляя кредит наследодателю; поскольку налоговый кредит является разновидностью имущества, он тоже переходит к наследнику, и автоматически погашает его налоговое обязательство; т.о., наследование не влечет за собой обязательства уплаты налогов.

Справедливость глобализации

182

Среди голословных утверждений социалистов-антиглобалистов важное место занимает утверждение, что на земле не хватит ресурсов для обеспечения всеобщего потребления по стандарту развитых стран. Это, конечно же, глупость. Так, сегодня уровень потребления в странах третьего мира значительно выше, чем в развитых странах триста лет назад. Т.е., мир сегодня живет несравненно лучше, чем по стандарту развитых стран, который имел место лишь недавно. Так и современный уровень потребления цивилизованных стран будет вскоре превзойден самыми отсталыми племенами. С учетом доступности ресурсов, не существует ограничений на возможное потребление; товары изготавливаются из синтетических материалов, предложение которых не ограничено; ядерная энергия доступна в любом мыслимом объеме. Для жителей слаборазвитых стран недоступны в основном те товары, основная часть стоимости которых представляет собой амортизацию интеллектуальных результатов, НИОКР. Поскольку в слаборазвитых странах интеллектуальные разработки практически отсутствуют, не стоит удивляться тому, что их жители не могут приобрести те товары, производство которых основано на интеллекте: например, пользование авиацией (путешествия), медицинские препараты. Те товары, производство которых не требует интеллектуальных усилий, а основано на физическом труде, как простые магнитофоны и телевизоры, вполне доступны для бедных. Еще одной иллюстрацией сказанного может служить то, что одни и те же виды товаров могут быть по-разному доступны. Качественная пища, изготовленная с использованием современных технологических процессов, стоит дороже, чем базовые нутриенты, употребляемые в слаборазвитых странах, хотя они изготовлены на основе тех же самых сельскохозяйственных продуктов.

183

Так же глупо и утверждение, что развитые страны живут за счет слаборазвитых. Напротив, это для слаборазвитых стран чрезвычайно важно открытие границ, позволяющие им создать сравнительно высокооплачиваемые рабочие места в экспортных отраслях. Развитые же страны не получают для себя в результате такого обмена ничего критически важного (хотя, конечно же, много полезного, особенно с точки зрения цены). Необоснованность утверждения хорошо видна при его детализации: например, получается, что США выживают за счет импорта бананов, дешевой одежды и т.п. Конечно же, это ерунда, и не только потому, что, как отмечалось, экспорт этих товаров относительно более важен для слаборазвитых стран, чем для развитых – их импорт. Импорт примитивных товаров, изготовленных в слаборазвитых странах, заведомо не может быть существенным в технологических экономиках, где основной продукт создается интеллектуальными усилиями.

Библейское государство анархизма

184

Появление индивидуалистских ценностей принято связывать с французской революцией. На самом деле, они были провозглашены примерно на три тысячи лет раньше с горы Синай. Удивительно, что в Библии предписывается построить именно анархическое общество свободных и ответственных индивидуумов, готовых прийти на помощь только в крайнем случае, но и не просящих помощи у других.

185

Не существует эволюции моральных ценностей. По прошествии тысячелетий, к библейскому описанию, в целом, нечего добавить. Оно запрещает монархию и демократию. Когда народ потребовал от пророка назначить им царя, как было принято у соседних народов, они получили жесткую отповедь. Она сводилась к тому, что у людей не может быть земного повелителя, они обязаны быть свободными[13]. Не останавливаясь на этом, пророк перечислил беды и злоупотребления, связанные с монархией: ограбление народа и накопление богатства царем, то, как он будет отбирать их дочерей себе в жены (апогей аморальности в моногамном обществе) и их сыновей для своих бессмысленных войн, как царь отделится от народа и поставит себя над ним. Это наставление тем более загадочно, что секулярные ученые уверены в составлении Библии под контролем монарха, для жестко государственных целей объединения страны. Демократия была отвергнута в заповеди, запрещающей следовать за большинством на злодеяние; тем самым сознательность объявлена индивидуальной.

186

Альтернативой государственному устройству была представлена система городов-общин. В них нет специфического законодательства; каждый человек свободен от общественного регулирования, поскольку не допускается введение новых законов (т.е., ограничений), по сравнению с изложенными в Библии. Единственная эффективная форма власти в этих городах – судебно-полицейская; преступники изобличаются и наказываются. Прописаны также методы взаимодействия со «следственными органами» других поселений, и кооперация на случай появления общего врага. Важная форма власти, которая, однако, остается добровольной – уважение к общественному мнению, персонифицированному не в толпе, а в умудренных опытом и известных своей праведностью старцах.

187

В Библии содержится и основной принцип социального общежития, причем, в отличие от последующих искажений – в идеально корректной формулировке: «не делай другому то, чего не хотел бы себе». Т.е., воздерживайся от причинения зла. Никакое другое регулирование в анархическом обществе не нужно. Теологи давно распознали этот факт, указывая, что все остальные социальные заповеди являются лишь толкованиями этой.

188

Главное правило, не делать зла, может показаться слишком холодным. Но Библия также предусматривает необходимость делать добро, особенно по отношению к врагу. Это указание очень практично: например, помочь врагу разгрузить упавшего осла. Т.е., добро важно творить тогда, когда небольшие усилия приводят к диспропорционально большому результату; в этом примере, мелкая помощь врагу предотвратит эскалацию ненависти, и даже может превратить его в друга[14].

189

Еще одна важнейшая норма библейской морали – обязательная благотворительность в размере 10% дохода. Причем, в принципиальном отличии от существующей государственной системы налогообложения, человек вправе раздать эту сумму по своему усмотрению. В результате, достигается необходимый социальный результат (этой суммы заведомо хватает для ликвидации нищеты), человек становится доволен своей добродетелью, и в нем развиваются ответственность и сопереживание. Привычка становится второй натурой, и обязательная благотворительность вряд ли воспринимается как налог, но как естественная необходимость. Лучшего способа социального обеспечения не придумать и для анархических общин.

190

Среди заповедей нет ни одной лишней или противоречивой. Создание справедливых судов, не прельщающихся на взятки богатых и безразличных к страданиям бедных; именно последняя проблема, на практике, оказывалась основной, и Библия специально запрещает суду помогать бедным из сочувствия. Современным людям, привыкшим к воплям гуманистов и социалистов о защите бедных, трудно принять это утверждение. Но вдумаемся: что такое справедливость? Это не исправление недостатков общества, как их видит судья, и, тем более, не попытка обеспечить равенство в жизни, предоставляя бедным преимущество в суде. Справедливость – в слепоте Фемиды, перед которой никто не имеет преимуществ: ни из-за денег, и ни из жалости.

191

Не допускается убийство, но не всякое (это различие утрачивается при переводе), а лишь жестокое или незаконное. Нет запрета на убийство врага во время войны или осужденного преступника. .

192

Наказания для преступников просты, логичны и не обременительны для общества (как их многолетнее содержание в тюрьмах). В основном, наказания сводятся к штрафам и реституции ущерба, причем штрафы четко поставлены в зависимость от вины, а их размер, обычно сто или двести процентов ущерба, не являясь чрезмерным, в то же время эффективно выполняет функцию превенции. Телесные наказания сведены к битью, причем число ударов строго ограничено; нет столь популярного членовредительства. Казнь применяется практически только за насильственные преступления.

193

Хотя, теоретически, в Библии предписана казнь за многочисленные религиозные прегрешения и мелкие преступления, процедура доказательства вины как будто нарочно, в качестве компромисса с фундаменталистами, прописана так, чтобы сделать осуждение невозможным. Так, в характерном примере, супружеская неверность жены карается смертью. Однако посмотрим на способ доказывания. Обвиняемая должна выпить «горькую воду», легкое слабительное. Если она оставалась жива (а иной результат был, похоже, невозможен), то считалась невиновной.

194

Библия утверждает виндикативную доктрину права, в отличие от современной компенсаторной, что часто считают ее недостатком. На самом деле, это огромное преимущество. В компенсаторной доктрине, нарушитель должен возместить пострадавшему ущерб; тем самым устанавливается непредсказуемость правосудия. Рассмотрим два примера применения компенсаторной концепции. Ущерб бедного человека от потери глаза, в материальном выражении, невелик, ибо его доход и до, и после повреждения был незначителен. Соответственно, богатый человек может почти безнаказанно для себя выбить бедному глаз и выплатить компенсацию в сумме ущерба. В противоположном случае, бедный человек проезжая на своей старой машине по улице, может случайно поцарапать дорогую машину; требование возмещения ущерба, незначительного для владельца дорогой машины, разорит бедняка. Виндикативная система обеспечивает абсолютную справедливость: царапина на машине бедняка за царапину на дорогой машине; глаз богатого, подлежащий удалению, так же ценен для него, как и глаз бедняка – для последнего. На самом деле, виндикативная доктрина традиционно истолковывается как необходимость эквивалентной выплаты: вместо того, чтобы удалять богатому глаз в ответ, суд может обязать его выплатить бедняку ту сумму, в которую, по мнению суда, богатый оценил бы свой собственный глаз. То, что именно виндикативное правосудие обеспечивает надлежащую защиту, подтверждается историей. Древнейший шумерский кодекс Ур-Намма, устанавливавший компенсаторные наказания, уже через триста лет был сменен кодексом Хаммурапи, установившим, аналогично Библии, виндикативные наказания. Причина такой смены очевидна: компенсация не обеспечивала превенции, оставляла поле для произвола власть имущих и богатых. Современная юриспруденция, на словах придерживаясь якобы более гуманистичной компенсаторной доктрины, на практике во многом перешла к виндикации. В двух приведенных примерах, к обязанности возмещения ущерба добавляется наказательный штраф, определяемый в соответствии с благосостоянием нарушителя, а ответственность бедного (в примере с автомобилем) обязательно страхуется с целью ограничения ответственности разумной для него величиной.

195

Библейские нормы в отношении должников резко отличаются от современных прежде всего, возможностью обращения в рабство. Хотя такая возможность выглядит дико для анархистов, превыше всего ставящих свободу, над ней стоит задуматься. Прежде всего, вполне очевидно, что большинство неоплаченных долгов образуется не в результате форс-мажорных обстоятельств, а в результате или прямого злостного умысла должника, или неосторожного игнорирования им вполне явных обстоятельств. Соответственно, неоплаченный долг по своей сути неотличим от кражи. В современном мире, мало кто возражает против наказания вора лишением свободы, а заодно и принудительными работами – т.е., как раз, порабощением. Библейская процедура, точно как и нынешняя, предполагает обращение в рабство не навечно, а на срок до семи лет. А предписываемое Библией отношение к рабам, пожалуй, будет помягче, чем к заключенным в тюрьмах большинства стран. Еще проще обстоит дело, если интерпретировать рабство как обязанность отработки долга по усмотрению кредитора, без личной зависимости. Отсутствие у должника собственного имущества до полного возврата долга вполне естественно; минимальные личные вещи Библия запрещает отбирать. Так же и необходимость проживать в месте, предоставленном кредитором, а не тратить надлежащие кредитору деньги на найм другого жилья.

196

Предписанный Библией юридический процесс основан на здравом смысле, без бесплодных попыток описать формальным законодательством неисчислимое разнообразие ситуаций, которое создает больше лазеек, чем перекрывает. Проблема использования формального законодательства неявно признается повсеместно; судьи получают право действовать, исходя из весьма субъективных, но все же оптимальных, соображений разумности. Но при таких полномочиях суда, детализированное законодательство утрачивает свое значение, и появляется реальная возможность перехода к библейской системе минимального набора законов, трактуемых разумными и честными избираемыми судьями. К тому же, современная процедура доказывания мало чем отличается от древней: сбор фактических данных плюс два или три свидетеля. Интересным практическим способом обеспечения надежности свидетельских показаний является не только жесткое наказание лжесвидетелей, но и порядок, по которому именно свидетели должны привести приговор в исполнение.

197

Большое внимание в Библии уделяется защите второго столпа свободы – права собственности, хотя отнесение жены к рядовым объектам собственности в «не возжелай ни жены ближнего, ни осла его» выглядит сейчас несколько радикально.

198

Ничем не отступая от либерального идеала, Библия формулирует негаторные основные заповеди: запрет, а не процедуру; говоря, как нельзя поступать, и не регламентируя, как поступать должно. Большей части современного законодательства очень далеко до этого стандарта.

199

Библейская мораль не вступает в противоречие с ценностями ответственного индивидуалиста. Прежде всего, общество рассматривается только в контексте противодействия преступникам и врагам; в остальных сферах человек совершенно свободен; нет никакой общинной идеологии. .

200

Многих, вероятно, смущает запрет на прелюбодеяние, но это лишь неточный перевод, упускающий важный квалифицирующий оттенок; речь идет об осквернении себя прелюбодеянием. Иное прочтение невозможно, поскольку использование наложниц (жестко регламентированное для обеспечения их социального и имущественного статуса) не запрещалось. В более понятной нынешней аналогии, мы бы сказали, что допустимо пить, но не напиваться. Запрет на проституцию связан не собственно с профессией, а с тем, что она была сосредоточена в языческих храмах, hieros gamos. Т.е., более точно, осуждалась не столько проституция сама по себе, сколько религиозное участие в чужих обрядах.

201

Раздражающая многих необходимость уважения к родителям является очевидным следствием главной заповеди: ведь и мы не хотим испытывать неуважение от своих детей. Как и в других примерах, «уважай» не передает смыслового оттенка; скорее, «не обременяй», «не создавай им неудобств своим поведением». С этим уже трудно не согласиться.

202

Не исключено, что и внешне религиозные заповеди имеют вполне рациональное значение. Запрет продуктивного труда в субботу обеспечивает самый полноценный отдых, гарантирует время для личной жизни. Запрет на употребление мяса некоторых животных никак не связан с их нечистотой (с современной коннотацией грязи); например, среди них – весьма ценимый в древнем мире верблюд. В отличие от любой тотемной религии, содержащей запрет на употребление одного или нескольких конкретных животных, Библия устанавливает критерии запрета. Наших знаний не хватает, чтобы понять причину ограничения, но оно, несомненно, связано с тем, что некие генетические черты внешне проявляются именно в наличии одновременно двух признаков: раздвоенных копыт и употребления жвачки. По крайней мере, древнейшие люди вряд ли случайно угадали, что свинья является ближайшим к человеку животным: анатомически, биологически и социально; а на некоторых людей она очень похожа и характером.

 
 

[1] Знаменитый пример – Восточно-Индийская компания. «Бостонское чаепитие» было одной из первых акций антиглобалистов. А самая известная ТНК всех времен – это, конечно, католическая церковь, экономическая деятельность которой осуществлялась на всех обитаемых материках.

 

[2] Луддиты, в отличие от их коммунистических последователей, не были тупыми ублюдками, которыми их представляют. Они были, в своей массе, искусными ремесленниками, мастерами своего дела, которые искренне не могли представить себе, что их эпоха прошла. Почему-то к крестьянам и самураям люди продолжают испытывать сентименты, а вот к ткачам-луддитам – нет.

 

[3] Хрестоматийный пример – фермеры в развитых странах, которые, несмотря на очевидное сокращение потребности в работниках и обрабатываемых площадях, вызванное новыми аграрными технологиями, продолжают трудиться, вызывая перепроизводство. Только субсидии и государственные программы уничтожения продукции позволяют им жить за счет общества, а не обанкротиться, как произошло бы в условиях свободного рынка – с тем, чтобы осталось экономически обоснованное число наиболее эффективных фермеров.

 

[4] Если бы Руссо написал: «никому конкретно», то ошибка в его рассуждениях сразу бы стала явной.

 

[5] В антиглобалистских выступлениях – за национально-изолированную экономику – выступают квалифицированные работники отраслей, пользующихся протекционизмом, которые жируют за счет всего общества, завышая цены на свои товары.

 

[6] Как видно из истории, в среднем они ошибаются: депозитная ставка выше долгосрочной средней рентабельности инвестиций. Выгоднее хранить деньги, чем инвестировать их. Если бы индейцы положили 29 долларов, полученных за остров Манхеттен, в банк, то на сегодня их вклад был бы больше, чем стоимость всей недвижимости на Манхеттене.

 

[7] Есть принципиальная разница между дружбой, открытостью и общением, свойственным людям в небольших поселениях, и коллективизмом, который пытается восполнить отсутствующее я агрессивным мы.

 

[8] Здесь нужно обратить внимание на различие между учеными (в самом широком смысле) и конкретно интеллигенцией. Характерным признаком последней является независимость. Такая самостоятельность суждений обеспечивается, в значительной мере, экономической свободой. Люди, которых мы привычно называем интеллигентами, обладают важными, пользующимися спросом знаниями: будь-то в области науки, искусства или ремесла. Они уверены в своей ценности и не хватаются за подол проходящего мимо государства, умоляя о поддержке. В этом смысле, современной интеллигенцией являются скорее программисты Силиконовой Долины, чем бостонские гуманитарии. Безусловно, в попытке определить субъективную категорию интеллигентности, к знаниям необходимо добавить моральность – прежде всего, способность сопереживать. Пожалуй, она не так редка, как это часто представляют, но свойственна весьма многим, если не почти всем из первой группы «людей знающих». Действительно, человек, уверенный в собственной ценности, обычно уважает других; в отличие от характерного типа квази-ученых гуманитариев, напичканных бесполезными, непереработанными знаниями, ему не нужно ни зацикливаться на доказательстве собственной значимости, ни принижать других, чтобы возвыситься в собственных глазах. Удовлетворив первичную потребность самостановления, интеллигент открывает перед собой вторичные потребности сопереживания. Однако именно это сочувствие, готовность помочь нередко играют злую шутку с их носителями. Многие интеллигенты верили в идеальную моральность общества, в возможность консенсуса о справедливости, в просвещенную бюрократию: в возможность централизованного сочувствия. Это подталкивало их к социалистам. Сегодня трудно оценить, восторжествовал ли здравый смысл над идеализмом; похоже, что многие интеллигенты стали отличать социализм от свободы и социальные программы от сопереживания.

 

[9] Вопрос о контроле над такими армиями и о причинах, делающих маловероятной их агрессию по отношению к нанимателю, обсуждается в моей работе о наемных армиях.

 

[10] Как будет протекать это противостояние, предположить невозможно; исход зависит от случайностей. Возможно, что ОМП-сдерживание будет работать и дальше, и никто не нажмет кнопку. Возможно, будет и наоборот. Но небольшие, разбросанные анархические поселения будут гораздо более устойчивы к применению ОМП, чем мегаполисы. Катаклизмы всегда были разрушительными, но, возможно, и в этот раз цивилизации не придет конец.

 

[11] С этим не согласятся многие «анархисты», являющиеся, на самом деле, сторонниками общинного социализма. Исторический аргумент – на их стороне. Почти все теоретики анархизма в большей или меньшей степени придерживались социалистических взглядов. Однако филологически, анархия означает именно отсутствие власти, и поэтому социалистическая власть, запрещающая капиталистические отношения, не должна называться анархизмом. История видела немало изменений привычных терминов, например, в отношении либерализма; анархизм может стать еще одним примером такого изменения.

 

[12] Не плоха идеологически. Экономика, основанная на общественной собственности на средства производства, потрясающе неэффективна по сравнению с рыночной, что видно из истории и многократно обосновано с теоретических позиций. Честные коммунисты должны сказать, что они готовы пожертвовать благосостоянием подавляющего большинства ради иллюзорного равенства.

 

[13] Описанная Флавием готовность израильтян погибнуть ради свободы перекликается с надписью на махновском флаге: «Свобода или смерть».

 

[14] Свободная экономика библейского общества направляет человека к тому, чтобы творить добро. Только заботясь о своих покупателях, о работодателе, стремясь принести людям пользу, которую они смогут оценить, человек зарабатывает свой хлеб. Добро – это то, что хотят люди. Т.е., то, на что существует спрос. Основа рыночной экономики – находить неудовлетворенный спрос и удовлетворять его на приемлемых для покупателя условиях. Свободная экономика основана на рациональном стремлении совершения добра.

   
 
Designed studio Alexandr Ozverinoff
Последнее обновление сайта: